Андрей Посняков 
Дикое поле

Ратник – 4

«Андрей Посняков  «Дикое поле»»: Ленинградское издательство; СПб.; 2011
ISBN 978-5-9942-0842-7
Аннотация

Сидел себе Михаил Ратников на террасе с друзьями, виски потягивал и представить себе не мог, что все его налаженное житье-бытье скоро закончится…
Михаил и гостивший у него приятель, по прозвищу Веселый Ганс, вынуждены срочно лететь на Азовское море, где утонул при загадочных обстоятельствах старший сын Артем…
Оказавшись на юге, приятели сразу же начинают расследование, ход которого приводит в один странный профилакторий, где Ратников неожиданно сталкивается со старой знакомой — медсестрой Алией, отделавшейся условным сроком за участие в банде людокрадов и торговцев человеческими органами.
Ратников вновь оказывается в прошлом, в 1245 году, на территории, известной как Дикое поле. Враждующие кочевья и всякий прочий сброд делают почти нереальной возможность выбраться… А ведь надо отыскать Артема, следы которого неожиданно появляются именно здесь, в прошлом.
Пришлось Михаилу ехать в город Сарай, новую столицу Батыя, завести там верных друзей и откровенных врагов. И выбраться удалось не сразу, пришлось оказаться в 1948 году и повидаться там с тем… с кем меньше всего ожидал.
А еще повстречалась Михаилу степная красавица Ак-ханум…

Андрей Посняков
ДИКОЕ ПОЛЕ

Глава 1
Лето. Окрестности Чудского озера
ЗАКУРИЛ!

Курение опасно для вашего здоровья!
Предупреждения Минздрава РФ

— Тяни, тяни… Подсекай! — Миша — Михаил Сергеевич Ратников, высокий, с легкой небритостью, брюнет с синими насмешливыми глазами, взмахнув руками, едва не опрокинул лодку.
— Тьфу ты, чтоб тебя! — напарник его, Василий, выругался и конечно же упустил поклевку, в чем тут же обвинил Мишу.
— Да ла-а-адно! — беззлобно отмахнулся тот. — Лучшая рыба — колбаса! Пошли-ка лучше выпьем.
— Подожди, может, клюнет еще… Чувствую ведь — крупняк!
— Ага, — зачерпнув ладонью воду, Михаил сполоснул лицо — слишком уж румяное: то ли загорелое, то ли — с перепоя.
Нет, с перепоя не должно бы, не так-то уж много вчера и пили. Так, бутылку «Тенесси» на двоих раскатали — в честь Васиного приезда, который, кстати, бутылочку эту и привез, да еще похвалялся — вот, мол, теперь только виски пью, никакой водки или там коньяка поддельного — оттого и голова по утрам не болит, да и вообще — на мир веселее смотрится.
— Во-во-во! Видал? Блеснула! Хороший такой карасик, со сковородку! Давай-ка, Миха, осторожненько во-он к той коряжине подгреби.
— Да нет тут никаких карасиков, Вася! — Михаил все же взялся за весла, погреб к коряге. — Щуки в лучшем случае или так, окунье да ерши.
— Все равно… Эх! Сачок бы…
— Пиявок ловить? Экий Дуремар выискался. А еще подполковник!
— Сам ты Дуремар, — поправив на голове кепку, Василий прищурился, глядя на вдруг выкатившееся из-за бугра косматое июньское солнышко, желтое, чистое, словно бы умывшееся первой утренней росою.
И озеро было под стать солнышку, чистое, прозрачное, так и называлось — Светлое, и рыбу тут отродясь не ловили, так, если только пацанва совсем мелкая, в основном же наезжали шумными компаниями отдыхать — жарили шашлыки, купались. Для мусора, по указанию местной администрации, был даже поставлен контейнер — коричневый и ржавый, как немецкий фугас — однако заполнялся он быстро, а вывозить вовремя забывали, так что бутылки, банки, пакеты и прочее непотребство уже давно грозило рухнуть в светлые озерные воды, изгадив и чистоту, и прозрачность.
— Что ж они мусор-то никак не вывезут? — выбираясь на берег, посетовал Василий и тут же, с силой хлопнув себя ладонью по шее, выругался: — Ну и комаров же!
— Так утро еще, что ты хочешь! — Михаил засмеялся, вытащил лодку на пляж, посмотрел в чистое, без всяких облаков, небо. — Мы с тобой, Ганс, на ветерке сядем, во-он на том пригорочке, за машиной.
Да — Ганс, даже еще хлеще — Веселый Ганс — именно под таким именем старший питерский опер Василий Ганзеев был когда-то известен в узких кругах деятелей, занимавшихся историческими реконструкциями — когда-то, года три назад или даже больше туда внедрялся, кстати, именно тогда он с Мишей и познакомился, а со временем и подружился, даже дом здесь вот, в псковской глуши, купить посоветовал, а Михаил с радостью согласился, переехал из родного Санкт-Петербурга. Не ради себя, ради жены Маши, Марьюшки, которой жить в современном мегаполисе было ну никак невозможно. А здесь вроде и ничего, за два с половиной года привыкла, даже на «Оке» ездить выучилась и вот совсем недавно — наконец-таки! — родила сына Пашку.
Да Миша и не жалел ни о чем — в здешних местах прижился. Магазин открыл — автозапчастями торговал да прочими промтоварами, усадьбу целую выстроил, с огородом на полгектара, в общем — на жизнь грех было жаловаться. Пашка вот родился, да еще и второй сынишка был — Тема — тому уж тринадцатый год пошел. Не родной, Миша опекунство оформил, но — ближе родного. Сейчас вот, в лагере оздоровительном отдыхал, на Азовском море.
Пока Михаил возился с лодкой, Ганзеев уже вытащил из УАЗика брезент, разложил на траве, под корявой сосною, и теперь лихо кромсал копченую колбасу огромным, как римский меч, ножиком. Завидев подошедшего приятеля, ухмыльнулся:
— А ничего колбаска! Ты хлеб-то захватил?
— Да есть краюшечка.
Вот уже и сели, налили по стопочке «Белой лошади», намазали на ржаной хлебушек паштет с сыром.
— Ну, будем!
— Хорошо пошло! — выпив, довольно улыбнулся Василий. — Все-таки виски лучше, чем водка.
Ратников хмыкнул:
— Ну, ты у нас теперь аристократ, господин подполковник. Шампанское по утрам не лакаешь? Ладно, давай-ка «на вторую ногу»!
Снова выпили, Ганзеев закурил, картинно выпуская дым фиолетово-серыми, качающимися, словно медузы, кольцами. Миша поморщился — ветер подул на него, а курить Ратников давно уже бросил, о чем не жалел ни разу, да и было б о чем жалеть-то.
Василий вдруг вспомнил своего деда, героический, мол, был человек, тоже Василий — в честь него и назвали внука:
— На Третьем Белорусском воевал, Кенигсберг брал…
Выпили и за деда.
Славный выдался денек, солнечный, тихий. К обеду, конечно, разжарит, но сейчас было самое то. Вот только рыба… Однако вовсе не из-за рыбы Михаил притащил сюда гостя, на рыбалку уж можно было и куда подальше уехать, или по речкам, или на Чудское, но… Не рыбу ловить явились оба сюда, на Светлое, ни свет ни заря — для разговора. Много, много вопросов имелось у Ратникова к Веселому Гансу, а под выпивку да на природе даже самый серьезный разговор куда как легче идет, слова прямо сами собой изо рта вылетают.
— Ну, как там с тем делом-то? — наполнив стопки, негромко спросил Миша.
Ничуть не удивившись вопросу, Ганзеев ухмыльнулся, потом уточнил:
— Ты про Кумовкина?
— Ну про кого же?
— Пока под следствием… там неясного много. А детдомовский директор свой «пятерик» получил.
— Мало собаке дали!
— Я тоже считаю, что мало. Но доказательная база, увы… Медсестра их, ну ты помнишь, красивая такая стервочка…
— Алия.
— Да, Алия… Вообще условным сроком отделалась.
— Да как же так?! — Михаил возмущенно всплеснул руками. — Она ж Темку чуть на тот свет не отправила, да и отправила бы, кабы…
— Если бы да кабы на печи росли грибы, сами бы варились, сами в рот валились, — помрачнев, гость махнул рукой. — Свидетелей-то раз два и… Умысла-то не доказать! Так, преступная халатность — ошиблась мол, пробирками, бывает…
— Этак еще и Кумовкина выпустят.
— Не-е, — Василий усмехнулся и погрозил пальцем. — Этот засел крепко. У него ж кроме участия в организованной преступной группе похитителей людей, еще и контрабанда, и наркотики… Сядет. Не по той статье, так по другой. Обязательно сядет!
— Так что ж тянут-то?
— Дело такое, брат. Сложное! Непоняток очень и очень много, а адвокат этим и пользуется.

Да уж, Ратников и сам все прекрасно понимал, и даже — куда лучше, нежели старый питерский опер, которому, если все правду рассказать… ни в жисть не поверит! Да и никто не поверит. Ну, как же — директор детского дома, медсестра и частный предприниматель Николай Кумовкин, подбирая и похищая детей — беспризорников, отправляли их в частную клинику, которая находилась на небольшом эстонском островке… в тысяча девятьсот тридцать восьмом году! Мало того — другой контингент несчастных поступал туда вообще из… тринадцатого века, где как-то совсем случайно оказался Михаил. Выбрался тогда, вернулся, даже жену с собой привез — вот, Машу… Правда, потом еще пару раз пришлось побывать в прошлом, и все из-за этих поганых людокрадов!
Удобно придумали, сволочи — в клинике людей «разбирали» на органы, делали операции — спрятались в тридцать восьмом году, надежно! Поди, господин подполковник, сыщи! Если б не Миша, так и вовсе бы ничего с душегубами этими не было б… Осатанели от наглости, сволочуги, особенно этот их, доктор Лаатс, доктор Отто Лаатс, лучший друг многих фашистских врачей-изуверов. Интересно, успели его «сдать» Красной Армии? Было, было там, кому сдать… скорее всего — на том карьера сего душегуба и закончилась.
А проникать в прошлое оказалось довольно просто — лишь сломать некие браслетики, витые, в виде змейки, желтенькие или бирюзово-синие. Желтенькие — прямиком в тринадцатый век, ну — и обратно, синенькие — в тридцать восьмой год, в предвоенное время.
Ничего сложного — имей только браслеты, которые, как понял Ратников, были все же в ограниченном количестве — какой-то колдун или шаман где-то на севере их заговаривал, делал… неизвестно, зачем. А людокрады — просто пользовались. И тевтонские рыцари, и новгородцы — боярышня Ирина Мирошкинична такую банду организовала, что будьте-нате! Правда, немцы в конкурентах объявились, да и самый главный ее человечек — садист Кнут Карасевич — не так-то и давно был лично Мишей застрелен в орденском бурге.
Рассказать бы обо всем этом Гансу!
Михаил улыбнулся: а ведь можно рассказать, почему бы нет? Только вот господин подполковник воспримет это все, как байку — и не иначе. А как еще-то?
— У тебя Темка-то, говоришь, в лагере? — вспомнил вдруг Ганзеев.
— Ну да, — оторвавшись от своих мыслей, Миша кивнул. — На Азовском море, там, рядом с Приморском.
— Так это Украина ведь.
— Украина. А лагерь хороший — какая-то художественно-образцовая смена. Темка же у меня не дурак!
— Азовское море, — подполковник мечтательно прикрыл глаза. — Там Мелитополь рядом, Молочанск, Токмак… Дед у меня туда в конце сороковых в командировку ездил, служебную, рассказывал кое-что потом… я еще мал был, мало что запомнил. Он ведь в МГБ служил. Кстати! Людокрады и в те места органы перевозили, но куда конкретно… увы, пока глухо! Местные все клиники проверили — ничего.
— Может, плохо искали?
— Не думаю. Там ведь медучреждений не так уж и много. Скорее всего, те деятели просто свернули свои делишки, так, на время, пока все не уляжется…
— Или сменили место.
— Или сменили место, — Ганзеев согласно кивнул. — И это — даже более чем вероятно. Будем искать. Еще по одной?
— Давай. За твое звание.
— Вчера ж вроде пили… А, впрочем, ладно.
— Слышь, подполковник, — смачно зажевав виски молодым зеленым лучком только что с грядки, Ратников согнал присосавшегося ко лбу комара, — вечером сегодня ребята придут, так, посидеть. С тобой поговорить — с новым-то человеком. Да ты знаешь их — Генка Горелухин, Брыкин, бригадир бывший, да Димыч, старлей, участковый. Посидим.
— Посидим, — улыбнулся Василий. — Только ты меня на рыбные-то места отвези, а то ведь засмеют мужики в отделе, скажут — на Чудское озеро ездил и рыбы не привез!
— Ла-адно, — Ратников шутливо отмахнулся. — Будет тебе рыба, Горелухин таких мест полным-полно знает. Поехали уже — баньку истопим.
Допив бутылку — а что там было пить-то, всего-то пол-литра, — друзья уселись в УАЗик и поехали обратно домой, «на усадьбу», как гордо говорил Ратников. И было ведь чем гордиться — забор, ворота затейливые, с резьбою, дом с наличниками узорчатыми, с крыльцом высоким, недавно пристроенным, с летней кузнею, со светелкою, с беседкой просторной, баней — как же без нее-то? И сарай был — гараж для «Оки» Марьюшкиной — «повозки самобеглой», УАЗик же, словно боевой конь, у ворот всегда стоял — наготове, рядом с велосипедом Темкиным. А во дворе, под навесом — красно-белый «Мерседес», еще довоенного выпуска, ретро. Памятная машинка… На ней в прошлый раз и выбрались.
— Эй, мать! Вот и мы. Вернулись! — постав машину у ворот, Михаил соскочил на посыпанную желтым песком — специально привез — дорожку, засмеялся, замахал руками, углядев возившуюся в огороде супружницу: Маша что-то полола, а Пашка, похоже, спал.
— Вернулись? — бросив все свои дела, Марьюшка подбежала к мужу, поклонилась, как и положено. Смешно было смотреть: в шортах коротеньких, в маечке легкой — поцеловала в губы, ах, совсем еще девочка, нет еще и двадцати, и… не то что б писаная красавица, но миленькая, очень миленькая, с русыми, подстриженными в «каре», волосами, зеленоглазая… На юную Софи Марсо похожа, уж никак не скажешь, что из тринадцатого века дама, да и не дама вовсе — холопка, раба…
А ведь приноровилась и к этой жизни, привыкла, в магазине торговала, уже весь ассортимент выучила, ни в чем не путалась, а на «Оке» ее Михаил лично ездить выучил — больно уж просила. В город, правда, Ратников супружницу не пускал, так: до поселка да обратно в «усадьбу».
Прижав к себе жену, Миша почувствовал под тонкой маечкой ее волнующе упругую грудь, ощутив некое томление, даже головокружение легкое — так бы сейчас и съел, уложил бы вон, в траву… только вот стеснялся гостя.
— Ой! — Маша вдруг тоже спохватилась, залилась краской, убежала в дом, натянув длинную ситцевую юбку.
— Как там малыш? Спит? — снова — уже на крыльце — обнял жену Ратников.
— Спит, — Марьюшка счастливо улыбнулась и тут же, чуть смущенно, спросила: — Любый, я завтра вечером подружек позвала, из причта — Валентину, Глафиру, Любушку. Мы тут посидим, песен попоем.
Миша махнул рукой:
— Да сидите вы, сколько хотите. Любушка — это почтальонша, что ли?
— Да, там робит… работает.
Марьюшка все еще путала иногда слова современные, нынешние, и старые, из века тринадцатого, откуда и сама была родом. Правда, в прошлое ее вовсе не тянуло, отнюдь, она и вспоминать-то про прежнюю свою жизнь не любила — да и что хорошего могла вспомнить раба, сиротинушка? Как измывались, как за скотину держали, как… как подсунули Мише — в качестве подарка.
Наверное, вот именно поэтому, из-за того что там, в своем прошлом, жизнь Машеньки была очень нерадостной и даже можно сказать — беспросветной, к нынешнему своему положению она привыкла на удивление быстро, причем без всяких умственных терзаний и стрессов. Людей нынешних — почти всех до единого — считала Маша на удивление хорошими и добрыми, «домой» ее ничуть не тянуло, а наоборот, первое время юная Мишина супружница все переживала, как бы те злодеи, «шильники», из прошлой ее жизни не явились сюда, не начали б окаянствовать, не сломали бы весь тот уклад, любовно ею взлелеянный — семейный очаг, муж, сын… нет, сыновья — двое: младший, младенец еще, Пашка и старший — Тема.
Кстати, Ратников юной своей женушке документы таки выправил, а проще говоря — купил, с помощью Ганзеева «сделал» паспорт «взамен утерянного», а уж потом и брак зарегистрировали честь по чести и вот, родившегося недавно Пашку.
Если уж по правде, весь современный, начала двадцать первого века, мир Маша считала некой немного волшебной страной, именно «немного», ибо люди-то в любые времена одинаковы, что же касаемо вещей… Ну, вот же — «Окой» управлять научилась, и довольно быстро, Михаил уже и о правах для нее подумывал — чтоб и в город могла ездить, Тему в гимназию отвозить или по торговым делам. Подружки у Марьюшки появились, а как же, коли такая обаятельная барышня в магазине сидит? Валентина с Глафирой — жены замужние, лет на пять Маши постарше, дамы серьезные, а хохотушка Любушка сразу после школы в почтальонши пошла, так, поработать до следующего лета, а уж потом рвануть на поиски счастья в большой город. Любушку, кстати, Ратников в свой магазин взять планировал вторым продавцом — расширялся, да и ребенок малый забот требовал. Тем более, молоденькой совсем девчонке по дальним деревням пенсию разносить уж больно опасно — дураков по нынешним временам много, и за тысячу рублей прибьют.
Вообще же, в поселке Машеньку уважали, даже, казалось бы, самые вредные старушки — всегда приветлива, обходительна, слова грубого не скажет — их стараниями все в округе знали — повезло магазинщику Мише с супружницей!
Привыкала, привыкала Маша потихоньку ко всем современным вещам или, говоря худым словом, — гаджетам: за компьютером, правда, еще не сидела и «живых картин» — телевизора (а Миша его все-таки купил, для Артема больше) — побаивалась, однако мобильником уже пользовалась, да и магнитофоном — Пашке колыбельные песни включала.
А уж трудолюбива была! В магазине с утра до вечера торговала, еще и умудрялась экий огородище содержать — с мужниной помощью, конечно, но тем не менее! Капуста, огурцы, репа, лук-чеснок, морковка, укроп, сельдерей — чего только не было!
Картошки не было, помидоров — к этим «чудам» Марьюшка относилась с опаской, в ее-то времена ничего такого не едали. Корову вот хотела завести, поросят, уток, но уж тут Миша уперся, отговорил — куда, мол? Магазин на себе, огород, да еще и живность? Нет, не получится так распыляться, либо торговать, либо фермерствовать.

Спустившись с крыльца, Маша поправила юбку, улыбнулась:
— Садитесь в сенях с гостем, пирогами угощать буду.
— Пирогами? — холостяк Ганзеев довольно потер руки. — Эк, Миха, повезло тебе с женою!
— Так и ты женись.
— Ага, женись… Не все ж такие, как твоя Марьюшка! Ты смотри — с утра уже и с дитем управилась, и пироги успела.
Ратников приосанился — любил, когда жену хвалили:
— Ты, Василий, иди пока в терем… тьфу-ты — в беседку, а я затоплю баньку. Долго не провожусь, не думай.
— А я и не думаю, — усмехнулся Веселый Ганс. — Пива пока попью с пирогами.
— С пирогами-то тогда уж — чай.
— Ладно тебе — чай. Иди уж.

Живенько растопив баню, Ратников вернулся к столу — Марьюшка уже расстелила скатерть, поставила большое блюдо с пирогами — с рыбой, с луком и яйцом, с просом. Принесла сбитню горячего, пива, ушицы, кашу с шафрановым маслом, жареного сазана…
— Вот это дело!
Гость уплетал все за обе щеки, только успевая нахваливать.
— Вот повезло с женой черту… Маш! А ты что ж с нами не садишься? Пашка-то ваш вроде как спит еще.
— Ой, — тут же озаботилась Марьюшка. — Пойду-ка, гляну — вроде как не слыхать, уж проснулся бы — плакал.
— Трудно, поди, с малышом, Маша?
— Да чего ж в том трудного? И Тема, когда был, помогал… Как-то он там сейчас, в людях?
— Да ничего, в море купается, — Ратников улыбнулся, откусил кусок рыбника, прожевал, запил сбитнем. — Вчера только ему с горки звонил… Хотя нет, не вчера, дня два тому уже.
Мобильник отсюда, с усадьбы, не брал, не было связи, чтоб позвонить, приходилось подниматься на вершину холма, метров за триста.
— Артем-то, верно, большой уже. — Доев рыбник, Ганзеев потянулся к ложке. — Сколько ему сейчас, тринадцать?
— Двенадцать… тринадцать скоро. Шестой класс почти на одни пятерки закончил!
— Гляди-ка — отличник!
— А то! Что, может, по стопочке? Или уж до вечера подождем, до бани?
— Хозяин — барин. Как скажешь!

Все-таки подождали. После обеда Ганзеев отправился вздремнуть, а Миша топил баню — пил пиво в беседке, время от времени, подкидывая в каменку дровишки. Поворошит кочергой угли, подбросит, дверцу захлопнет — и снова полчаса жди, пока прогорит, потом опять — поворошить кочергой…
— Утомился, поди, любый? — заглянула в предбанник Марьюшка, уже успевшая загореть, с сияющими зелеными глазами, ах…
— Утомился… А ну-ка, зайди-ка. Вроде как угарно?
Маша вошла в предбанник, принюхалась:
— Нет, не угарно… Ой… ты что творишь-то? Ох… Пусти, ну, пусти же!
Отбивалась, но так… притворно, а глаза-то, глаза совсем о другом говорили…
Обняв жену, Ратников принялся с жаром целовать ее в губы.
— Тише… тише… — томно шептала Марьюшка. — Пашка проснется…
Полетела на лавку маечка… тут же — следом — и юбка… И… Вообще-то Маша долго привыкала к нижнему белью, и вообще его носить не очень любила… но вот сейчас… вот сейчас надела красные кружевные трусики, ради него, Миши, надела… ох, как приятно было их снимать!
А потом и вообще — приятнее некуда! Прямо на широкой лавке, хорошо хоть половиков подстелено было, да все равно, твердо… однако это уже и вовсе не интересовало обоих… Только лишь жаркий шепот, томный взгляд, нежная шелковистость кожи и…
— Сладко… — улыбалась Марьюшка. — Ах, как сладко-то, любый…
А потом и совсем ничего не говорила, закатила глаза, стонала…
— Сладко!!!
А на улице уже кто-то громко кашлял!
Хм… кто-то? Ганзеев конечно же, кому еще там быть?
Подмигнув Марьюшке, Миша быстро натянул одежку, вышел:
— Ты что тут, как чахоточный? Оба! — повернувшись к беседке, Ратников вдруг увидал там молодого белобрысого парня в серо-голубой рубашке с погонами старшего лейтенанта милиции — Димыча и старого своего кореша Горелухина Генку, мужичка лет сорока пяти, немного сутулого, тонкогубого, желчного, но в общем — человека вполне незлобивого и отзывчивого, вот только не очень-то жаловавшего современную российскую власть. Так ведь и было за что, наверное.
— Оба! — растянув губы в улыбке, снова повторил Михаил. — Здорово, мужики! Что-то вы рано сегодня.
— Да, думаем, чего зря сидеть-то? — участковый махнул рукой. — Я из опорника, из окна, вот, Геннадия Иваныча заприметил, он как раз ко мне шел.
— Да, — Горелухин хмуро кивнул — он вообще-то всегда выглядел хмурым. — Брыкин-то, бригадир, не придет — к нему зять с дочкой приехали.
— А-а-а!
— Вот я подумал — чего еще ждать-то?
— И правильно, — радостно засуетился Ратников. — И правильно решили, сядем пока, выпьем по рюмочке — а там и баня поспеет. Маша! Маша-а-а!!! Ой… кажется, Пашка проснулся. Ну, вы тут располагайтесь, а я пойду, погляжу…
— Слышь, Михаил, — старший лейтенант вдруг встрепенулся. — Ты фуражку мою заодно посмотри — не у тебя ль оставил? Вторую неделю найти не могу!
— Не, не оставлял. Наверное, в другом месте где… В «Ниве» своей посмотри, может, под сиденье закатилась?
— Смотрел уже — нету.
Вообще же, участковый Димыч головные уборы свои терял не то чтобы часто, но — почти всегда, а потому — когда еще «Нивы» у него не было — прекрасно обходился без оных.
— Ладно, — Миша ухмыльнулся. — Найдется. А, не найдется, так новую выдадут.
— И то правда.

Банька славная выдалась, с парком ароматным — Горелухин все пивом поддавал, и тут главное было — не переборщить, плеснуть пивка в корец с водой чуть-чуть, самую малость, для запаха вкусного, хлебного…
— Ах, — разгоняя веником жар, ухмылялся Геннадий. — У меня матушка когда-то в колхозной пекарне работала. Я еще пацаном был, но запах этот никогда не забуду. Слышь, Миша, ты когда продуктами торговать станешь?
— Не знаю, — Ратников надел на голову войлочную шапку. — Муторно больно с продуктами. Всякие СЭС и прочее. Да и есть тут уже продавцы.
— Это Капустиха-то? Я у нее, окромя хлеба, другое и брать-то боюсь, — Горелухин скривился, слишком уж не любил соседку свою — гражданку Капустину, Зинаиду Михайловну, владелицу продуктового магазина «Немезида» (бывшего ОРСовского).
— А что, Дмитрий, часто у Капустиной продукты просроченные бывают? — обернулся к участковому Михаил.
— Да бывают… как и у всех — куда деваться? Проверку проводим — наказываем.
— Да черт с ней, с Капустиной, — рассмеялся Миша. — Что, говорить больше не о чем? А ну-ка, Василий, поддай-ка парку!

Из бани вышли часа через четыре, распаренные, довольные. Уселись в беседку, Ратников только налил, как…
— Дядя Миша, здрасьте! И вам всем — здравствуйте.
Михаил оглянулся, заметив спускавшуюся с крыльца миловидную девушку в джинсах и светлой блузке, улыбнулся:
— И тебе не хворать, Любушка. Маша сказала, ты завтра придешь…
— Так завтра и собиралась… А сегодня так, по делу… — Девушка опустила ресницы и потупилась, словно бы хотела что-то такое сказать, да вот никак не могла собраться с духом. — Дядь Миша, мне б с тобой… Ну, на пару слов.
— Ого?! — сидевшие в беседке мужики шутливо переглянулись.
Ратников быстро поднялся и махнул рукой:
— Да ладно вам… Сейчас приду. Пока закусывайте.
Вслед за юной почтальоншей он зашагал к воротам, к УАЗику, рядом с которым к забору был прислонен синий дамский велосипед — транспортное средство Любушки. Ну, правильно — на нем она сюда и приехала, не пешком же грязи мерить!
Останавливаясь у ворот, девушка искоса посмотрела на Ратникова, помолчала, будто собиралась с духом.
— Ну, ну, — улыбнувшись, подбодрил Миша. — Ты говори, говори, Любушка, не стесняйся.
— Так я и говорю… В общем, дядя Миша, вас просили срочно позвонить в лагерь, там с Артемом что-то.
— Что?! — Ратникова словно обухом по голове ударили. — В лагерь? С Артемом? А что, что с ним?
— Не знаю, дядь Миша, честно, не знаю. Но позвонить просили срочно! Номер…
— Номер я их знаю, спасибо, Любушка… конечно, сейчас… Только ты это… Маше ничего не говори, ладно?
— Не скажу… Я так и хотела — сначала — вам.
Заскочив в дом, Миша схватил лежавший на подоконнике мобильник и, махнув рукой кормившей проснувшегося Пашку жене, побежал к УАЗику.
— Эй, Михаил! — забеспокоились в беседке гости. — Ты куда это собрался?
— Да на горку, — обернувшись, пояснил Ратников. — Позвонить срочно надо.
Запустив двигатель, Михаил выехал за ворота и погнал на вершину холма, там, где брала связь. Остановился, вытащил телефон, набрал сначала Темку…
«Абонент временно недоступен!»
Черт! И в самом деле, что-то случилось…
Трясущими от предчувствия чего-то непоправимо страшного руками Михаил отыскал в меню — «Лагерь», нажал кнопку…
— Здравствуйте, я — Ратников, Михаил Сергеевич, опекун Артема… Вы просили срочно позвонить… Да не волнуюсь я! Что с ним случилось? Что-о?!!! Как — утонул?! Господи… Да-да, конечно, сегодня же выезжаю…

Бросив автомобиль у ворот, Михаил, чувствуя, как становятся словно бы ватными ноги, подошел к беседке и хрипло спросил:
— Иваныч! У тебя курить есть?
— Так ты ж не…
— Дай!

Глава 2
Лето. Побережье Азовского моря
НЕСЧАСТНЫЙ СЛУЧАЙ

Сегодня не будет поверки,
Горнист не играет поход.

Владимир Луговской.
Курсантская венгерка

Миша с Ганзеевым (тот, на правах старинного друга, увязался следом, да и опять же — по дедовской боевой славы местам) добрались до Москвы к вечеру, как раз к самолету, и в десять часов вечера уже были в Запорожье, точнее сказать — в аэропорту. Ну а там до Азовского моря взяли такси. Дорого, конечно, но не тот случай был, чтоб мелочиться… Тема… Неужели — правда?
Ратников осунулся и снова начал курить — оттого кашлял, то и дело сплевывая за окно, в ночь, табачно-коричневой тягучей слюной. Веселый Ганс — обычно балагур — на этот раз по большей части ничего не говорил, и со словами утешения не лез — а как тут утешишь? Знал ведь, Темка для Миши с Марьюшкой давно как родной, стал. Кстати, Маше ничего о случившемся не сказали, не хотели пока расстраивать, ей и с Пашкой забот хватало. Просто сказали: «Надо бы на родительский день съездить, Темка звал ведь», и Маша больше ничего не спрашивала — такой уж был менталитет: раз муж сказал, значит, так и надобно. Просто собрала в дорогу, поцеловала, перекрестила да спросила — когда ждать. Вот так-то…

Таксист попался неразговорчивый, все курил да слушал свой шансон… нет, не Азнавура или Жильбера Беко, и уж, тем более, не Брассанса, а то, что по российским радиоволнам обычно гоняют — песенки из жизни и быта уголовных зон. Чем подобная музыка народ привлекает, Ратников, честно говоря, не очень понимал — можно подумать, будто в России-матушке буквально каждый второй либо сидел, либо в самое ближайшее время сесть собирался.
А вот Ганзееву, кстати, нравилось! Ишь, сидел, головой в такт мотал… ну, оно и понятно — опер. С кем поведешься, от того и наберешься.
— Далеко еще? — дождавшись очередной паузы меж музыкальными номерами, негромко спросил Михаил.
— Да не очень, — водитель — лезгин или татарин — неопределенно хмыкнул и поправил на голове кепку. — К утру точно будем. Как рассветет, считайте — приехали. Вам там в какое место надобно?
— Сказали же — в детский лагерь! — Веселый Ганс неприязненно покосился на водилу.
— Там лагерей много.
— В «Рассвет», — пояснил Ратников. — Знаете, где это?
— В конце поселка, — таксист кивнул и снова закурил сигарету. — На окраине самой. Ничего — скоро уже доедем.
Снова все замолчали, а из колонок лился неумолчный шансон — «базар-вокзал» и все такое прочее.
— Светает уже… — Михаил показал вперед и чуть влево.
— Светает… — тут же согласился Василий, рад был, что дружок его хоть немного разговорился. — Давно хотел сказать, да как-то к слову не пришлось… Помнишь, о чем мы с тобой на озере говорили?
— Ну да, не забыл, — Ратников пожал плечами… даже, пожалуй, с некоторым удивлением. — А что?
— Так вот… так клиника, в Украине, что с бывшим директором детдома связана, — она ведь здесь рядом находится, в Токмаке — мы только что его проехали. Не сразу и нашли.
— А почему не сразу? — Михаил, видя усилия своего сотоварища, счел необходимым поддержать заявленную беседу.
— Потому что клиника-то — ведомственная! — довольно ухмыльнулся опер. — Какой-то «Физтехприбор», что ли…
— Вах! «Физтехприбор», говоришь, уважаемый? — неожиданно обернулся шофер.
Ганзеев хлопнул глазами:
— А что? Э, ты на дорогу-то смотри, уважаемый!
— Ха! Я эту дорогу с закрытыми глазами знаю… А на заводе «Физтехприбор» двадцать лет отработал, с младшего лаборанта начал. И сейчас бы работал, кабы не развалили все, уроды… Эх, и времена раньше были…
Водитель ностальгически вздохнул и даже чуть прикрутил звук, как видно, намереваясь предаться воспоминаниям.
— Такой заводище был — огромный! Поликлиника своя, ПТУ, три пансионата, больница — вы, верно, про нее сейчас и говорили — тоже в девяностые продали, прихватизаторы хреновы! Кстати, пионерлагерь этот, «Рассвет», куда вы едете, — он ведь тоже раньше физтехприборовским был. Во-он, видите — поселок? Еще километра три.
По краям шоссе потянулись заборы, ворота, частные домики, потом снова пошли тополя и снова заборы с воротами…
— Ну все, приехали, уважаемые, — заложив крутой разворот, водила остановил свою «семерку». — Сейчас багажник открою… Ага… Во-он туда, за тополя, гляньте-ка!
— А что? Это усадьба маркиза Карабаса?
— Сами вы маркизы, я извиняюсь… Это физтехприборовский санаторий… бывший. Ныне — уж и не знаю, кому принадлежит.
— Поня-атно! — усмехнулся Веселый Ганс. — Слышь, Миш — у них тут этот завод — вместо маркиза Карабаса, куда ни глянешь — все тут физтехприборовское.
— Так я ж вам и говорю — такой был заводище!

Взяв дипломат и рюкзак, приятели расплатились с таксистом и, переглянувшись, подошли к выкрашенным в тоскливый серовато-зеленый цвет воротам, с красно-белой вывеской «ДОЛ „Рассвет“». ДОЛ, да… Детский оздоровительный лагерь.
— Эй! — несколько раз нажав кнопку расположенного на стойке ворот звонка и не дождавшись результата, Ганзеев что есть мочи забарабанил по железным створкам кулаком. — Эй, есть тут кто?
Между прочим, уже совсем рассвело, и за лесополосой, над крышами поселка, выкатывалось ласковое желтое солнышко. Улыбалось, жмурилось — мол, что еще, лежебоки, спите? А вот, сейчас я вас!
— Чего хулиганите? — за оградою наконец показался сторож — худой и лохматый старик в потертой джинсовой куртке и малиновой баскетке с надписью «Ай лав Нью-Йорк». — Я сейчас в милицию позвоню!
Василий лишь ухмыльнулся, но «корочки» доставать не стал, лишь спросил — чего все спят-то?
— Солнышко-то — оно вон где!
— Солнышко-то вон где, а времени-то еще полшестого! — вполне здраво возразил старик. — Людям еще спать да спать, тем более — детям. Так что попрошу вас, граждане, не хулиганьте! А то ведь у меня этого того… быстро!
— Да ты, отец, не кипятись, — посмурнев лицом, вздохнул Ратников. — Мы ведь не просто так шумим — по делу приехали, издалека… Мальчик тут у вас… утонул…
— А-а-а, вон оно что, — сторож тут же завозился с запорами. — Так что ж вы сразу-то… Я ведь понимаю… Вы что же — родственники ему, значит… Ай-ай-ай… Артемка. Артемка — хороший парнишка… был. Эх, как же так… как же так-то…
Мише тоже очень хотелось поинтересоваться — а как же так-то? Но не у сторожа же спрашивать. А вот Ганзеев, ничего, спросил:
— А что, отец, как все случилось-то? Может, расскажешь?
— Да уж, чтой-то и я слыхал. Что знаю — поведаю. Во-он, в сторожку пока идите, сейчас я чайку…
— А тело-то, конечно, в морге, отец?
— А? Ах, да, да… там. В райцентре. Да тут недалеко, на шоссе выйдете — там и автобусы ходят, и маршрутки, да и так, на попутках можно.
— А тут мы просто вещи Артемины заберем…
— А как же! Я понимаю — память… Эх, ну, что ж за судьба такая злая, это ж надо — безвинное дите… Вон, на софу присаживайтесь. Сейчас, сейчас… В восемь у нас подъем, но вожатые и начальство раньше поднимаются — в семь. Планерка у них. Вот в это самое время они купаться-то и убежали… не иначе, как бес попутал! Ну, понятно еще было бы — кабы ночью, а то с утра пораньше вдруг. Сашок, вожатый, их и без того баловал — купаться каждое утро водил, хоть и не особенно близко тут.
— Чего же они поперлись-то?
— А поди знай! Я ж и говорю — бес.
Набрав в чайник воды из зеленого жестяного бачка, сторож достал из тумбочки пачку печенья, сухари, вазочку с сахаром. Развел руками:
— Уж попрошу, не обессудьте.
Ратников хотел было отказаться — как-то не до чая было, но передумал — зачем обижать старика?
— Так, значит, пацаны с утра купаться ушли, — между тем продолжал выпытывать Василий. — Пока вожатые на планерке были…
— Ну да, ну да, — сторож затряс головой. — Так. Втроем и убежали — Артемка и дружки его — Вовка с Русланом. А потом, уже в восемь, на подъеме, их и хватились — где да как? Сашок с вожатыми — живо к морю… А он уж, Артемка-то, и не дышит. Вовка-то с Русланом его вытащили — да поздно.
— Да-а-а, — сглотнув слюну, Ратников вытащил сигареты. — Слышь, отец, тебя как зовут-то?
— Иван Федотычем кличут.
— А я, стало быть, Михаил, отец Темки… приемный. А это — друг мой, Василий. Кури, Федотыч.
— Благодарствую.
Все трое закурили, меж тем поспел и чайник, старик Федотыч принялся заваривать какой-то особый чай с пахучими степными травами, мол, такого чая гости отродясь не пивали. Чаек и в самом деле оказался на удивленье вкусным, Миша выпил вприкуску сразу две чашки, а Ганзеев — три.
— Вещички Артемкины вам Матвеевна, начальница, отдаст… Может, вы и поговорить с кем хотите? Вчера милиция приезжала, Вовку с Русланом расспрашивали… а потом, вечером, родители за ними приехали, увезли. Мол, что уж им тут теперь… Понять можно.
— Та-ак… значит, дружков Темкиных здесь и нету!
— Нету, нету! Говорю же — родители вчера увезли. Они там друг другу какие-то родственники…
— Ага… — набычившись, кивнул Василий. — Ну, а место происшествия нам хоть кто-нибудь здесь может показать?
— Да хоть кто! Вон, хоть вожатого, Сашка, спросите.

Пока чаевничали, пока разговаривали, время и пролетело. В десять минут восьмого Федотыч привел гостей в кабинет начальницы лагеря, Алевтины Матвеевны, оказавшейся дамой лет под пятьдесят, весьма приятной наружности, из тех, кого в здешних местах называют — «бедовой». Типа — коня на скаку, и в огонь, и воду.
— Ай, ай, — едва узнав, кто перед нею, начальница тяжко вздохнула и даже смахнула слезу. — Вещички сейчас заберете… а пока садитесь, сейчас, я скажу — чайку…
— Да мы пили уже, спасибо. Федотыч, вот, угостил. Нам бы поговорить.
— Так вы присаживайтесь… Господи! Все мы виноваты, — женщина на пару секунд закрыла лицо руками. — За неделю до конца смены… да-а… Артем, Артем… хороший у вас парнишка, Михаил… э-э…
— Можно просто — Михаил.
— Да вы не стесняйтесь, спрашивайте, я ж понимаю — горе! Уж теперь, чем смогу… Вот, кстати, альбом, — начальница кивнула на лежащие на столе рисунки. — Тема ваш оформлял, с друзьями. Хотите забрать? Или… тяжело будет?
Женщина, похоже, переживала вполне искренне и так же искренне желала помочь… хотя, чем уж тут поможешь.
— Вы ведь в райцентр поедете? Так я отправлю машину, у нас есть, сейчас позову шофера…
— Ну, что вы!
— Нет, нет, прошу вас, не отказывайтесь… хоть в чем-то — помощь.
— А с ребятами нам нельзя поговорить? — осторожно закинул удочку подполковник. — С вожатыми опять же…
— Почему же нельзя? Можно. Скоро подъем, потом зарядка. Поговорите. Сначала, думаю, с Сашей, вожатым. Воспитатель у нас в отгулах, а он вам подскажет, кто из ребят больше всего с Артемом дружил… Вовка с Русланом, конечно, больше — так их родители вчера забрали.
— А родители их далеко живут?
— В Токмаке, на Володарского, кажется… Если вам нужно, я уточню.
— Можно, Алевтина Матвеевна? — приоткрыв дверь, в кабинет заглянула девчушка-вожатая.
— А? — начальница обернулась. — Заходи, Ирочка. Заходите, ребята… У нас планерка сейчас, — Алевтина Матвеевна, словно бы извиняясь, перевела взгляд на гостей.
— Да-да, мы не будем мешать, — толкнув локтем Ганса, поспешно поднялся Ратников. — Нам бы вот только поговорить…
— Да-да, понимаю, с вожатым… Вот как раз и он. Саша! Александр Борисович!
— Да, Алевтина Матвеевна? — высокий худощавый парень — блондин в смешных очках, чем-то похожий на знаменитого гайдаевского Шурика, отделившись от остальных, подошел к начальнице.
— Вот, познакомься — Михаил и Василий, Темины родственники…
— Ах, вот оно что… — вожатый протянул руку. — Хотите поговорить? Пойдемте, присядем где-нибудь, на скамеечке… понимаю, каково вам сейчас.

Выйдя на улицу, они уселись здесь же, на уютной скамеечке у крыльца. Ратников достал сигареты, помял пачку в руках, растерянно посмотрев на Сашу.
— Вообще-то у нас на территории лагеря не курят… Но вы… вы курите, пожалуйста.
— Ну раз у вас не курят, так и мы не будем. — Ганзеев безапелляционном забрал у приятеля пачку и сунул себе в карман. — Александр, вы нам место происшествия покажите, если, конечно, не затруднит. А по пути бы и побеседовали.
— Да нет, не затруднит, — мягко улыбнулся вожатый. — Напарницу свою я предупредил, что задержусь. Да тут не очень-то и далеко… Идемте.
Лагерь был, как лагерь — обычный, какие Ратников помнил еще по своему детству: те же выкрашенные синей и зеленой краской домики, беседки, летняя сцена, забор. За забором виднелся стадион, за ним — густые кусты акации и дрока, а уж дальше, за ними — бурая песчаная коса и море — ярко-голубое, дрожащее, словно бы тающее в синей туманной дымке. Дул легкий ветерок, и набегающие на песок и камни волны оставляли после себя пышную грязно-белую пену.
— Они сразу же подружились, эти мальчишки — Тема ваш, Вовка, Руслик. Их потом все тремя мушкетерами звали. Ну, как обычно в этом возрасте бывает — какие-то секреты, игры…
— Секреты?
— Да обычное дело. Тем более, отряд у нас разновозрастный, и «мушкетеры» — самыми старшими были, — вожатый вдруг замедлил шаг и, щурясь от солнца, показал вперед. — Вон, видите, косу, а на ней — будку?
— Ну.
— Раньше лодочная станция была, давно, в советские еще времена, теперь — сами видите — одни развалины.
— Да, — оглядывая покосившиеся стены, задумчиво пробормотал подполковник. — Вполне романтичное место.
— Главное — уединенное и от лагеря недалеко.
— А купаетесь вы тоже здесь?
— Да нет, что вы, — Александр замахал руками. — Тут слишком уж грязно, да и мелко — взрослому по пояс далеко не везде будет…
— Странно, — почесал затылок Василий. — Как же он мог тут…
— Да ничего странного, — вожатый уселся на старую, давно рассохшуюся лодку — тут много таких валялось килем кверху. — Это ведь ребенок, не взрослый. Мог оступиться, споткнуться, упасть — а там хлебнул воды, растерялся — и вот вам, пожалуйста. Он же не так уж и хорошо плавал, Артем-то.
Ратников согласно кивнул:
— Да, не очень.
— Ну вот видите… Другое дело — зачем он в воду сунулся? Ну сидел бы себе в будке…
При этих словах гости переглянулись:
— А действительно, зачем? Ребятишки-то что рассказали?
— Тема что-то им показать хотел… Секрет какой-то, потому попросил подождать на бережку, где коса начинается. Мол, сбегает к будке, а потом их позовет — махнет рукою.
— А чего в такую рань?
— Да черт его знает. В общем, проснулись они — Вовка-то ранняя пташка, дружков своих разбудил вовремя — и пошли. За лагерем уже в это время и не следит никто — сторож дежурство закончил, планерка началась, в столовой завтрак готовили… Народу на территории много.
— И конечно же никто не уследил.
— Да и не подумали даже!
— «Мушкетеры», кстати, и бутерброды с собой взяли, — вдруг улыбнулся Саша. — Хотя утром обычно мало кто кашу свою съедает. А тут…
Ратников снова кивнул:
— Ну, море, свежий воздух… понятно.
— К тому же бутерброд-то, да еще в старой будке, уж куда приятнее есть, чем манную кашу в столовой! — негромко заметил Василий. — Кстати, про бутерброды — это вам сами «мушкетеры» сказали?
— Да, они… Хотя нет, — вожатый на секунду задумался. — Это другие ребята сказали: мол, «мушкетеры» с вечера еще у кухни крутились. Готовились.
— Ага, — саркастически хмыкнул Василий. — Решили закатить лукуллов пир. В семь часов утра! Этакий пикник на обочине.
— Это ж дети — всяко бывает, — Саша пожал плечами. — Помните, как у Дюма? Завтрак при осаде Ла-Рошели? Вот и они так же.
Миша посмотрел на берег, до которого от косы было метров тридцать, не больше:
— Значит, это вот здесь он и…
— Да, — отрывисто кивнул вожатый. — И никто не знает — за каким чертом он в воду полез!
— Может, просто решил искупаться?
— Нет, его в одежде нашли — в шортах, в майке… «мушкетеры» крик услыхали да бежать бросились, вытащили… увы, уже поздно, — вожатый зябко поежился и продолжил: — Я так думаю — Артем на тот берег шел, вброд — глубина позволяет. Шел, шел, споткнулся… ну я вам говорил уже.
— Ага, — Ганзеев почесал небритый подбородок. — А что у нас на том бережку-то? Ну вот, прямо напротив, за кустами?
— А черт его… — усмехнулся Саша. — Раньше санаторий был, а сейчас… сейчас, по-моему, там вообще полное запустение… Впрочем, нет — кто-то недавно купил, кажется.
— Так пойдем, посмотрим! — Михаил вскочил на ноги и, не дожидаясь ответа, решительно скинул джинсы. Обернулся. — Вот прямо тут, по воде, и пойдем.

М-да-а… Вожатый Сашок оказался прав — глубины тут не было. Где-то — по колено, где-то — по пояс, а кое-где — и вообще — по щиколотку.
— Да уж, — выходя на берег, усмехнулся Веселый Ганс. — И курица брюхо не замочит. Впрочем… для ребенка хватит. Ну, что? Идем глянем, что там за забор?
Миновав заросли, молодые люди пошли по узкой тропинке, быстро перешедшей в уютную аллейку, тянувшуюся меж стройных красавцев-тополей… и упиравшуюся в наглухо закрытые ворота! Железные, глухие, двустворчатые, высотой метра два, да еще и с угрожающей надписью — «Проход запрещен! Частная собственность».
— Вот вам и заброшенный санаторий! — сплюнув, покачал головой Михаил.
Саша подошел ближе:
— Я же говорил — купил его кто-то.
— Эй, парни, — вдруг рассмеялся Ганзеев. — Вы на заборчик взгляните!
Да уж, забор, наверное, больше подходил для тюрьмы, нежели для санатория, — двухметровый, бетонный, а поверху — колючая проволока.
— Да уж, — Миша прищурился. — Частный инвестор собственность свою защитил, ничего не скажешь. Ну, что — идем обратно в лагерь? Интересно, что ж тут мог искать Тема? Ведь зачем-то он сюда шел?
— Почему ты думаешь, что именно сюда? — недоверчиво хмыкнул Василий. — Вовсе не факт. Может, у него на берегу, в кустах, что-то спрятано было? Какой-то сюрприз. Вот Темка и попросил дружков подождать, а сам — через заливчик…
— Ну, в общем — да, — согласился Миша. — Вполне логично.

Начальница лагеря угостила гостей завтраком — настояла, и отказываться было очень уж неудобно, тем более, и в самом-то деле, неплохо было бы подкрепиться.
— Спасибо, Алевтина Матвеевна, — искренне поблагодарил Ратников.
— На здоровье… Вещички Артемкины я приготовила, — женщина кивнула на небольшой рюкзачок и не выдержала, улыбнулась. — Не так уж и много у него и вещей, мы все шутили — мол, все свое ношу с собой.
— Так ведь — парень, не девка же! — ухмыльнулся Василий. — Чай, косметички не надо.
— Да нет, знаете ли, иные родители чадам своим чего только не напихают — фломастеры, игрушки, одежку чуть ли не на три сезона, а уж о печеньях и разных там чупа-чупсах и не говорю. Некоторые даже консервы суют, представляете? Как будто у нас есть нечего! Сережа! Сережа! — вдруг обернувшись, начальница помахала рукой невысокому чернявому парню в светлой рубашке с воротом апаш и в бежевых легких брюках. — Это Сережа, водитель наш… Ну что, Сергей, все готово?
— Да, Алевтина Матвеевна, — подойдя ближе, улыбнулся шофер. — Можно ехать.
— Ты, Сергей, на сегодня — в полном распоряжении Михаила с Василием. Сначала — в морг, потом — куда скажут. В общем, поможешь.
— Да вы не сомневайтесь, все сделаю, — водитель перевел взгляд на гостей. — Ну что, господа, поехали?
Белый микроавтобус «Газель» уже стоял у распахнутых ворот. Миша уселся рядом с водителем, Ганзеев — сзади, что, впрочем, ничуть не помешало ему взять на себя всю беседу. А что — молча тащиться, что ли?
— Слышь, Сергей, а что там у вас на побережье заборище, словно в концлагере? — едва только машина выехала на шоссе, тут же поинтересовался опер.
— Скажете тоже — концлагерь! — водитель хмыкнул. — Санаторий раньше был, техприборовский, потом позабросили все, разворовали, а вот весной вдруг и на то, что осталось, нашлись хозяева, купили, в порядок приводят. Забор, это, конечно — первое дело, и еще — охрана. Иначе ведь все растащат! Говорят, снова санаторий этот открыть собираются, только уже — для богатых. А что? Места тут для здоровья хорошие, да и красота кругом — сами видите.
— Да уж, видим. Сережа, а до райцентра далеко?
— Минут через пятнадцать будем.
Райцентр оказался обычным, зеленым на частных окраинах и довольно унылым в центре. Типичная застройка тридцатых-пятидесятых — облупившаяся штукатурка двухэтажных домиков, монументальное здание с колоннами — наверняка бывший горком, чуть дальше, за поворотом, — больница, а уж за нею — морг. Приземистое здание из красного огнеупорного кирпича. Старинное. Интересно, что в нем раньше было?
— Здравствуйте! — Едва успели затормозить, как, откуда ни возьмись, возник усатый мужчина в форме с погонами капитана. — Участковый уполномоченный Петренко, Иван Кузьмич. Мне из лагеря звонили, сказали, что вы едете. Здорово, Сережа.
— Здоров, Кузьмич. Так ты тут проводишь?
— За тем и жду, — улыбнувшись в усы, кивнул участковый. — У нас тут и морг, и кочегарка, и медэкспертиза — целый лабиринт, сразу и не разберешь — что где. Вы, значит, родственники? Что ж… сейчас все оформим — расписку напишете… Да, если с материалом проверки ознакомиться желаете — пожалуйста, я захватил. Жалко, конечно, пацана, но… дело ясное — типичный несчастный случай. Никого вообще рядом не было — ребятишки, те, что потом прибежали, чужих увидели б обязательно. Сказали б.
— Медэксперт то же самое говорит?
— Ну, естественно.
Мишу не покидало ощущение дежа-вю — ведь все это когда-то уже было, и не так давно. Тогда тоже он ездил в морг… и тоже — по такому же поводу…
— Вот, сюда, по лестнице… идите за мной. Осторожней, тут выступ… Ага… вот и пришли. Сюда, пожалуйста.
Петренко открыл дверь:
— Николай Васильевич! Мы по поводу мальчика…
— А! — оторвался от заваленного бумагами стола невысокий жизнерадостный толстячок в белом несвежем халате. — Кто из вас отец? Вы? Ну что же, пошли. Нервы-то крепкие? А то всякое бывало — вот, на всякий случай нашатырь держу. Странный, странный у вас ребенок, сказать честно — никогда такого не видел.
— И что же в нем такого странного? — насторожился Веселый Ганс.
— Да понимаете… я ведь давно уже работаю, много чего повидал, но… Боюсь тут вы не поймете, если по-научному объяснять.
— Так вы не по-научному — покороче.
— А покороче: такое впечатление, что этот мальчик вообще не от мира сего!
— Как это — не от мира? — удивленно переспросил Михаил.
— А так! Он словно бы никогда на принимал антибиотики, и прививок ему никогда не делали, никаких… Ага, сейчас налево, за мной, вот по этой лестнице… Ну… смотрите, если есть на то такое желание.
Желание, конечно, было, особенно — у старой ищейки Ганзеева, а вот Мишу трясло… и не только от холода. Впрочем, можно было понять…
— Вот он…
Доктор откинул простыню с трупа…
Ратников сглотнул слюну — Артем! Уже успевший загореть, худенький, с растрепанными соломенными волосами… Кукла! Теперь — просто восковая кукла. И выражение лица такое… не сразу и узнаешь.
— Вот и одежда его…
Михаил скосил глаза, повторил металлическим голосом:
— Да… это его одежда…
— И еще можно кое о чем спросить? — патологоанатом все не унимался. — Вот, под мышкой, слева, интересная вещь… все никак не могу понять — то ли шрам… то ли родинка, а вообще — сильно на клеймо похоже. Смотрите!
Врач поднял левую руку мальчика… и Ратников вздрогнул, увидев под мышкой… да нет, не похоже это было на родинку… на шрам — да. Давний, затянувшийся… или даже — клеймо, каким метят скот. У Артема ничего подобного не было!!!
— Ну-ка, ну-ка… — Михаил наклонился ниже, осматривая труп уже куда более внимательно, придирчиво даже, разве что уже только не нюхал…
И много чего нашел! Вот этой небольшой родинки за левым ухом — не было, и той… и того пятнышка… да и вообще…
Господи-и-и-и!!!
— Слушайте-ка! А это ведь и не Артем вовсе!

Глава 3
Лето. Побережье Азовского моря
КЛЕЙМО

Меня берут за лацканы,
Мне не дают покоя…

Владимир Луговской.
Послесловие

— Как не Артем? — участковый с доктором удивленно переглянулись. — То есть вы хотите сказать — это не ваш сын?
— Не мой! — твердо заявил Михаил.
— А тогда — кто же?
— Ну, это уж у вас надо спросить… — Ратников ощущал сейчас радость, смешанную с острой тревогой, — а куда же тогда Артем-то делся?!
Вот тот же вопрос и задал сейчас участковый, причем довольно растерянно, словно бы спрашивал у самого себя:
— А где же тогда ваш сын?
— Не знаю! — жестко отозвался Михаил. — И признаться, это меня очень и очень волнует!
— Но… одежда, вы ж только что сказали — ваша!
— Одежда — точно Артема, и майку эту, и шорты я в своем магазине брал.
— Может, просто похожи?
— Да нет, — Ратников присмотрелся внимательней. — Вот здесь, видите — шов распоролся, Маша — жена — зашивала.
— Действительно, зашито… Господи! Ну, дела! И что теперь делать?
— А ничего не делать, капитан, — командным тоном заявил Василий. — Объявляйте по вновь открывшимся обстоятельствам розыск. Кстати… — Он живенько вытащил из кармана ксиву. — Я, между прочим, ваш коллега, если уж на то пошло.
— Да, товарищ подполковник, — капитан подтянулся. — Все сделаем, вы не сомневайтесь. Ясно — теперь искать надо. Послушайте… — участковый посмотрел на Мишу. — А может, это и не ваш сынок в лагерь приезжал?
— Да как же не мой? — Ратников усмехнулся. — Коли я сам его на поезд сажал, вместе со всеми? Не могли же его подменить? Да и к чему?
— Всяко бывает…
— Капитан прав, — одобрительно кивнул Ганзеев. — Сейчас ни одну версию со счетов сбрасывать нельзя, даже самую дикую. Что ж, докладывайте руководству, Иван Кузьмич, пусть объявляют парнишку в розыск, в райотдел мы с вами поедем, дадим показания.
— Да… да-да! — участковый сдвинул на затылок фуражку. — Так и поступим. А тут пока — все…
— Да как это все? — кивая на труп, обиженно возразил доктор. — А с этим-то что делать?
Василий устало отмахнулся:
— Да что обычно. Участковый оформит.

Из райотдела милиции приятели вышли изрядно вспотевшими, и не только потому, что был уже полдень. Сотрудницы местного отделения по делам несовершеннолетних — а именно их и бросили, так сказать, на прорыв — надо отдать им должное, отнеслись к новому делу неформально, опрашивали дотошно, до самой последней мелочи.
— Эх, гарны дивчины! — купив в киоске водички, с восторгом промолвил Веселый Ганс. — Особенно — та, с косой — Оксана.
— С косой, по-моему, Настя, а Оксана — майор, — уточнил Ратников.
— Не, майор — Надя. Надежда Петровна. Тоже гарная дивчина. Да все они тут… Хотя, конечно, жаль, что опер по розыску в отпуск уехал. Ну, надо же, нашли время для отпусков — летом! В самое горячее время.
— Да ну? — покосившись на друга, Михаил хмыкнул. — А ты-то сам когда обычно отпуск берешь?
— Когда начальство дает — в ноябре-декабре обычно. Или в марте. Ну, понимаешь, разные там дела… выговоры…
— То-то ты ко мне почти каждое лето ездишь!
— Так то не простой отпуск, а дополнительный, по выслуге мне положенный.
— Гляди-ка — по выслуге! Старичок ты наш.
— Да уж, стаж имею. — Ганзеев горделиво расправил плечи и рассмеялся. — Что-то долго наш водила заправляется.
— Видать, полный бак берет. Ты ж сам сказал — в Токмак ехать.
— Да, Миха, в Токмак. Там же те пацаны… — Василий тут же принял самый серьезный вид. — Понимаешь, тут надо ковать, пока горячо — а для начала выяснить, точно ли в лагере Артемка твой был… или, может, кто другой?
— Да я ж ему звонил недавно!
— Все равно, надо проверить. И вот одежда эта… точно — твоя, ну, в смысле — Темы?
— Да его, его, точно!
— Тогда как она на том пацане оказалась? Что молчишь? Не знаешь? Вот и я не знаю. А хорошо бы узнать. Ладно, прокатимся, а потом — обратно лагерь. Там надо копать — надеюсь, Матвеевна нас не прогонит.
— Да не должна бы… А вообще, я ее телефон записал, сейчас позвоню… обрадую. Или, думаешь — рано?
Опер пожал плечами:
— Да нет, звони. Вон, кстати, и «Газелька» наша…

Пока приехали в Токмак, пока отыскали нужный дом на улице Володарского, времени прошло немало. Миша даже несколько сконфузился — как-то неудобно было так напрягать водителя, а Ганзеев — хоть бы хны, как так и надо. Ухмыльнулся, пригладил волосы, позвонил в ворота.
— Да-да? — отозвалась возившаяся в саду миловидная блондинка лет тридцати пяти. — Вы к кому?
— Аникеевы здесь проживают? — Василий еще загодя приготовил удостоверение.
— А-а-а, — сразу же насторожилась женщина. — Так вы из милиции. Насчет того утонувшего мальчика… Но Руслан и Вовик уже все рассказали! Нельзя же снова травмировать детей, они до сих пор в себя прийти не могут.
— Так помогите им, — улыбнулся опер. — Артем-то не утонул.
— Как?! Что вы говорите?
— Вернее, тот мальчик, что утонул, — вовсе не Артем, — счел необходимым уточнить Миша.
— А кто же он? — блондинка очумело хлопала глазами. — И кто тогда утонул?
— Вот и мы это хотим выяснить.
— Вы думаете, что дети…
— Поймите, гражданочка — может быть, хоть что-то…
— Хорошо, — женщина наконец махнула рукой и улыбнулась. — Проходите вон туда, в беседку, а ребят я сейчас позову.
— Неплохой домик, — Ганзеев кивнул на кирпичный особнячок с красной крышей и аккуратными зелеными ставнями. — Живут же люди: у некоторых — особняки, у других, — он покосился на Ратникова, — усадьбы целые. А тут всю-то жизнь — в коммуналке на Ваське!
— Зато у тебя там весело!
— Да уж, куда веселее. О! Глянь-ко, свидетелей наших ведут.
Оба паренька — и темноволосый Руслан, и тот, что посветлее, Вовик, выглядели как-то не очень. То ли осунулись, то ли… Впрочем, смотрели вполне даже заинтересованно.
— Дяденька, а правда, Темка не утонул, да?
— Не утонул, сказал ведь уже! — Василий кивнул на Ратникова. — Вот и отец его приемный подтвердит.
— А Тема нам про вас рассказывал! И про жену вашу. И еще — про Пашку маленького.
— Слышь, парни, — Михаил быстренько перехватил инициативу, дотоле принадлежавшую почти исключительно своему непоколебимому дружку. — Вы позавчера весь день чем занимались? Ну вот, с Темкой…
— Позавчера? — мальчишки переглянулись. — Да ничего особенного.
Говорил в основном темненький, загорелый почти до черноты Руслан, а его стеснительный братец лишь кивал да поддакивал.
— Что, с утра прямо рассказывать?
— Ну, если помнишь.
— Да помню, чего ж не помнить-то? Утром на зарядку бегали, потом, после завтрака, в кружок пошли, ну, в судомодельный, мы туда все трое записались. Потом новую речевку репетировали, а вечером, после полдника, концерт был — Тема там стихи читал, между прочим — сам сочинил. Мы, как он сочинял, видели.
— А ничего необычного в друге своем не заметили? Ну, может, молчалив был, задумчив…
— Темка-то? Так он и так задумчивый. Не, ничего такого не было…
— Погодь! — в дело неожиданно вмешался Вовка. — Да как же не было-то? А котлеты?
— Что за котлеты?
— Да за обедом… В столовой лишние иногда остаются, так он выпросил и нас еще отправил просить, а суп, между прочим, не доел!
— Конечно, не доел, я тоже не доел — суп-то рыбный был, вспомни!
— Так-так, — быстро покивал Ратников. — Котлеты, значит. И еще — бутерброды?
— Да, и бутерброды. Но те — вечером.
— А утром он вас на косу позвал, в будку.
— Не, сказал, у кустов пока ждать, а уж он нас потом крикнет. Мол, показать кое-что хочет.
— Погодь, Рустик! Он нас вообще утром брать с собой не хотел, один хотел слинять, мы его еще пристыдили.
— Да, да, было такое. Темка начал — типа я сейчас без вас пройдусь быстренько, а потом мы его все же уговорили — не по-товарищески это, одному! Ведь верно?
— Верно, парни, верно.
— Ну, а потом — крики услышали. А дальше вы уже знаете.
— Знаем. И что, никого не видели?
— Никого. Только… Тему. А если не Тема, так кто это тогда был-то?
— Не сомневайтесь, узнаем. Хорошо б побыстрей Артема найти — потому вас и расспрашиваем, уж извините.
— Да мы готовы, готовы, спрашивайте, что хотите!
— Приятель ваш с утра во что одет был?
— Как обычно — в шорты и майку.
— Майка светлая, да, а шорты какого цвета?
— Темные.
— Темно-синие или черные?
Вот тут ребята озадаченно замолкли.
— Ну… темные, это точно…
— А светлых у него и не было, — усмехнулся Ратников. — Специально не взял, чтоб не пачкать. Значит, какие точно — с уверенностью сказать не можете?
— Не, дяденька, не можем.
— Ладно, спасибо — помогли!
— А вы, когда Тема найдется, нам…
— Сообщим обязательно! Телефон только дайте… — Ганзеев с готовностью вытащил мобильник.
— Ой, мой запишите…
— И мой…
Блондинка, до того неотступно наблюдавшая за ходом беседы, отошла, но вскоре вернулась с большим кувшином.
— Вино свое. Выпейте, в жару лучше нету!
Приятели не отказались, выпили, да не по одной кружке, а уж потом, поблагодарив хозяйку — и еще раз ребят, — направились к выходу.
— Темнеет уже, а нам еще ехать.
Платками им вослед не махали, но проводили куда приветливее, нежели встретили.
— Ну? — усаживаясь в машину, обернулся Миша. — И что ты обо всем этом думаешь?
— Тоже, что и ты! — опер хитро прищурил левый глаз. — Твой Темка и тот, утонувший, были знакомы! Мало того, это именно ему, утопленнику, Артем таскал в будку еду… Ну и кем бы этот парнишка мог быть?
— Черт… А ведь скорее всего — побегушник! Из лагеря какого-нибудь выгнали, или сам откуда-нибудь сбежал — например, из детского дома.
— Или из спецприемника, из интерната, от цыган… от кого угодно!
— Надо девчонкам сказать… ну тем, гарным дивчинам из детской комнаты.
— Мишель! «Детских комнат» с семьдесят восьмого года нет, есть отделения по делам несовершеннолетних.
— Да ла-адно, не суть. Сергей, трогай.
— Куда прикажете, господа? — запуская мотор, поинтересовался водитель.
— Домой, Сережа, в лагерь. Надеюсь, местечко там для нас сыщется?
— Да сыщется, конечно. А лучше я сейчас начальнице позвоню — чтоб уж точно.
— Звони, звони, Сережа, а то свалимся, как снег на голову. — Веселый Ганс радостно потер руки и хлопнул Ратникова по плечу. — Не журись, Миха! Отыщем твоего Темку, зуб даю — отыщем!

Алевтина Матвеевна, несмотря на поздний час, встречала гостей лично.
— Не утонул Артемка-то, говорите?! Господи, радость-то… А кто же тот мальчик? И… Артем-то где? Сбежал? Не сбежать не мог — зачем? Может, заблудился где в плавнях?
— Тогда, наверное, позвонил бы.
— Тут у нас не везде связь, да и телефон разрядиться мог. Ну мог ведь?
— Да мог.
— Или вообще он его потерял, телефон свой. Мы всегда родителей предупреждаем — ответственности не несем. Ой, да что я! Голодные, поди? Пошли-ка в столовую, там у нас и девочка уже чай пьет… инспектор детский.
— Опаньки! — Василий радостно потер ладони. — Вот и тут кое-что узнаем. Так сказать, из первых рук! Ведите нас скорей, любезная Алевтина Матвеевна, ужас, как есть хотим, прямо ночевать негде.
К огорчению Ганзеева, девушка оказалась без косы — не Оксана, но тоже вполне симпатичная, старший лейтенант. Звали ее Людой.
— На последний автобус опоздала, теперь только утром будет, — помешивая ложечкой чай, улыбнулась инспекторша. — Ну да ничего, не впервой, этот лагерь — на моем участке. Так что — в своем праве, ночую, где хочу!
— Оч-чень, оч-чень верно замечено! — не преминул поддакнуть Веселый Ганс и облизнулся, когда дебелая повариха поставила на стол миски с макаронами, котлетами и подливой.
— Подливка — это хорошо, вкусно!
— Кушайте на здоровье! — присела рядом начальница. — Может… настойки хотите? Так, с устатку.
— А есть? — тут же переспросил Василий с интонациями потерпевшего кораблекрушение, вдруг увидевшего совсем рядом землю.
Алевтина Матвеевна усмехнулась:
— Да найдется. Сейчас, принесу.
— Ну? — доев макароны, Ратников посмотрел на Люду. — Как поиски?
Девушка улыбнулась:
— Ищем. У меня, кстати, раньше к вам вопрос был… ну, когда думала, что тот погибший мальчик — ваш приемный сын.
— А что за вопрос? Давайте, давайте, спрашивайте?
— Ну, — инспекторша чуть смущенно пожала плечами. — Теперь уж это не к вам… а к кому — не знаю.
— Ну, Людочка, — светски улыбнулся Ганзеев. — Скажите, раз уж начали — в чем там дело-то? Просто изнемогаю от любопытство, что же такое вы хотели спросить у моего друга? Прямо теряюсь в догадках.
Ратников хохотнул: ишь ты, павлин, распустил перья!
— Ну… раз вы так просите…
Люда принесла лежавшую на скамейке у окна папку, раскрыла…
— Вот! — фотографию она протянула вовсе не Василию, а Мише. — Что скажете?
— А что это? — Михаил и в самом деле не очень понял, что было изображено.
— Увеличенный и обработанный снимок того, что было под мышкой у погибшего мальчика.
— Так-так-так-так-та-ак! — внимательно вглядываясь в фотографию, задумчиво протянул Ратников. — Буквы какие-то… древнерусские. Ну да… «И. Мир». Что за «мир»? Клеймо какое-то!
— Вот и я думаю — очень похоже на клеймо! Может быть, здесь и зацепка — откуда ребенок сбежал, зачем?
— Ай, Людмила, ай, молодец, — похвалил Ганзеев. — Замечательно рассуждаете! Нет, в самом деле.
В этот момент в столовую вернулась начальница с саквояжем, из которого и достала бутылочку смородиновой наливки, столь чудесного цвета и изысканного запаха, что попробовать не отказался никто, даже инспекторша.
Так вот, вчетвером и выпили: за успех в поисках.
Ганзеев снова принялся болтать, а вот Михаил как-то рассеянно смотрел в тарелку. Еще бы… Возникла уже у него одна догадка, о которой никому нельзя было рассказать, чтобы не приняли за полного и конченого психа.
Ну, конечно — клеймо! «И. Мир» — Ирина Мирошкинична, боярыня из древнего и влиятельного новгородского рода… Главарь банды людокрадов в тринадцатом веке!

Глава 4
Лето. Побережье Азовского моря
ГАУПТВАХТА

Тихо, тихо…
Редко, редко
Полночь брызнула свинцом, —
Мы попали в перестрелку,
Мы отсюда не уйдем.

Михаил Светлов.
В разведке

Что и говорить, поиски Артема велись оперативно, о чем красноречиво свидетельствовал наклеенный на павильон автобусной остановки листок с портретом пропавшего мальчика и надписью «Внимание — розыск!». Ну и ниже, мелким шрифтом — двенадцать лет, волосы светлые, телосложение, рост, цвет глаз…
— Да, быстро вы, — обернувшись к Людмиле, одобрительно заметил Ратников.
Девушка улыбнулась, и стоявший рядом с ней Ганзеев тоже раздвинул губы в улыбке — ну, этот-то ясно, чего лыбился. Все ж удалось с инспекторшей переспать!
Он и разбудил утром Мишу, явился — не запылился, предложив с утра пораньше пойти прогуляться, заодно и проводить… гм… кое-кого.
Автобус пришел быстро — бело-голубой «Лиаз». Галантный опер помог даме подняться в салон и даже чмокнул в щеку, против чего Люда вовсе не возражала, наоборот, улыбнулась и помахала на прощание рукой.
— Хорошая девушка, — глядя вслед отъехавшему от остановки автобусу, мечтательно протянул Василий. — Нет, правда.
Ратников цинично хмыкнул:
— Кто б сомневался — да только не я! Ну! И что ты тут предлагал посмотреть?
— Да вон, — подполковник кивнул на видневшиеся неподалеку ворота. — Глянем, что там за хрень, в этом санатории бывшем. Я заметил, туда грузовик какой-то проехал… вроде как с кирпичом, что ли.
Михаил пару секунд соображал, что к чему, а потом усмехнулся:
— Ага, понял: это тот самый «концлагерь», что мы с черного хода — с залива — видели.
— Ну да — а тут у них, похоже, вход парадный!
— Ага… только вряд ли они кого-то ждут. Уж не нас — точно.
— А мы к ним в гости напрашиваться не будем… пока, во всяком случае. Здесь вот, на остановочке посидим, понаблюдаем. — Ганзеев вытащил из кармана сигаретную пачку. — Покурим?
— Кури, а я воздержусь, пожалуй.
— О! Молодец, ожил, значит, немножко? Часика через два опять на ту косу сходим, побродим по бережку, посмотрим, уже куда как внимательней.
— Посмотрим… Понимаешь, Ганс, я все думаю — куда же Темка мог деться-то? Разные, знаешь, нехорошие мысли бродят. Ну, как так могло случиться? Парни-то, Вовка с Русланом, клянутся, что именно с Темой они утром шли… а потом оказывается, что утонул не он. Ну, сколько они там Тему ждали, минут десять? Так ведь сказали…
— Да, вряд ли больше. И вот за эти десять минут, Миша, произошло что-то такое, чего мы еще не знаем.
— Ну, кое-что знаем, — вдруг улыбнулся Ратников. — За эти десять минут произошла подмена — Тема и некий очень похожий на него мальчишка, причем в Теминой же одежке. Мальчишка утонул… или был кем-то утоплен!
— Хм, вряд ли, конечно… — подполковник задумчиво почесал затылок. — Хотя и эту версию со счетов сбрасывать нельзя — толком ее и не проверяли! Да, с косы, с заливчика этого незаметно не убежишь — ребята увидели б… А если убийца и не пытался никуда убежать? Просто утопил парня и спрятался… к примеру, под одной из лодок?
— Не мог! — резко возразил Михаил. — Парни-то что говорят, вспомни? Услышали крик, сразу побежали, и мальчишку того из воды вытащили… Так что убийца уж никак не мог на берег выскочить — им навстречу!
— М-да, не мог… — Ганзеев согласно кивнул и тут же выдал новую версию. — А если это аквалангист?
— Ты еще скажи — космонавт!
— Нет, правда… Просто — утопил, увидел бегущих мальчиков, отплыл метров на двадцать, там же, под водой, и затаился, переждал…
— Профессионал, что ли?
— А почему б и нет? Мы же не знаем, кто тот несчастный пацан и откуда? Может, что-то не то, что нужно, увидел, его заметили, погнались, искали… а он скрывался при помощи Темки, пока вот, не нашли…
— Вася, Вася! Эй! — Ратников помахал ладонью перед глазами приятеля. — Тебе романы ненаучно-фантастические писать.
— О! Ты сейчас как начальник мой говоришь — словно в слово! Или как дед… Он, кстати, тоже что-то такое пописывал… рассказы, в детстве еще — его даже «Капитаном Грантом» прозвали. — Ганзеев ничуть не обиделся, рассмеялся, и продолжал, уже куда более серьезно: — А что, чем плоха версия? Может быть, вот за этими воротами, за забором, что-то такое творится… а парень случайно увидел, вот они его и… бродяжка, чего бояться-то? А твоего Артема… ой, извини…
— Да понял я — типа его просто захватили и держат, чтоб чего не надо не разболтал. А трогать бояться, потому как просекли, кто не беспризорник, — последствий опасаются. Так?
— Так. Но, может, он и сам где-то затихарился — и просто боится показываться. Этих вот людей и опасается, может, даже видел того… аквалангиста.
— Сам ты аквалангист, Василий! Но… в общем-то, ты в чем-то прав. Может, и затаился Темка — испугался просто… Но мог ведь и позвонить!
— Да мало ли что с мобильником, начальница ж совершенно верно сказала — разрядился, потерял, отобрали. Может, до сих пор на берегу лежит — волной на песочек вынесло. Сходим, глянем.
— Да надо посмотреть, — согласился Михаил.
— О, смотри, смотри! — Ганзеев возбужденно кивнул на ворота, левая створка которых вдруг начала медленно отъезжать в сторону, выпуская с огороженной территории грузовик — желтовато-бурый бортовой «МАЗ» с запыленными номерами. В кабине сидели двое…
— Опаньки! Вот кого и расспросить! — Василий быстро вскочил на ноги. — Ты уж, Миш, сам на пляже посмотри, а я… Коль уж такой удобный случай… Эй, эй! — выскочив на шоссе перед грузовиком, опер замахал руками.
К большому удивлению Ратникова, «МАЗ» послушно остановился.
— Слышь, командир, выручай! — заблажил Веселый Ганс. — В город срочно надо.
Водитель — усатый, кулацкого облика дядька — высунулся в окно:
— Штука гривен!
— Согласен!
— Тогда залезай… Мыкола, подвынься.
Обдав Мишу вонью выхлопных газов, грузовик неспешно покатил к райцентру. Василий, правда, успел обернуться и махнуть рукой.

Ратников посидел еще с полчасика, да так ничего и не высидел — ворота больше не открывались, никто не выезжал, не заезжал, не заходил, все было глухо, как в танке, осталось лишь уповать на то, что ушлому питерскому оперу удастся хоть что-то узнать.
За лесополосой показалось солнце. Умытое и радостное, оно зависло над тополями этаким апельсиново-оранжевым улыбающимся колобком, протянув поперек шоссе черные тени. Рядом с остановкой, в кустах жимолости, весело щебетали птицы, и легкий освежающий ветерок приносил с собой соленый запах моря.
В лагере сыграли подъем, и Михаил поспешил к пляжу. Хотелось все же побродить там одному, без многочисленной бегающей ребятни… хотя лагерные-то купались не у косы, но все же…
Повсюду слышались радостные крики, смех, визг — физрук и вожатые выгоняли детей на зарядку. Вот уже и из репродуктора послышалось что-то бодрое: раз-два — три-четыре, три-четыре — раз-два… А затем поставили музыку, старую украинскую песню:

Ти вышла замуж за вэсну,
Ти вышла замуж за вэсну…

«Океан Эльзи»… Вовсе не противная группа, отнюдь…
— Ты вышла замуж за весну, — не замечая, машинально напевал на ходу Ратников, — вот ведь, привязалось же!
Впереди — уже рядом — блеснуло море: сине-зеленое, накрытое сверху выцветшим белесым небом. Дул легкий ветерок, над прибоем носились, кричали чайки.
Подумав, Михаил решительно зашагал к косе — решил начать с будки и лодок. Перерыл там все, да так ничего и не нашел… хотя — а что было искать-то? Записку от Артема, мол, жив-здоров, все хорошо, привет Маше?
Разувшись, Ратников закатал джинсы и, взяв летние туфли в руку, неспешно зашагал по самому краю прибоя. Серый песок, белые ракушки… банановая кожура, пластиковые пакеты, пивные банки… одноразовая посуда… использованный презерватив… еще один… и еще… Мда-а, тут много чего интересного отыскать можно!
Если и был телефон, так, скорее всего — подобрали уже. Хотя, с другой стороны, — кому он нужен-то?
— Эгей! Эй! А ну-ка, догони, попробуй!
Услыхав голоса, Михаил резко обернулся, увидев бегущих по пляжу детей — мальчика лет десяти и девочку чуть постарше. Оба белобрысые — точнее сказать, выгоревшие — загорелые. Девочка — в красном купальнике, мальчик — в длинных цветастых шортах. Ох, как они неслись, как брызгали друг друга водой, как смеялись! Взахлеб! Так беззаботно радостно, как это возможно, наверное, только в детстве.
— Привет! — Ратников помахал детям рукой и улыбнулся.
— Здрасьте, дяденька! Погода сегодня какая… правда, хорошая?
— Отличная погода, ребята! Часто здесь бегаете?
— Да нет… обычно мы там, где лагерь купается. Там вода чище.
— Зато здесь — ракушки! И янтарь!
— Янтарь? — Ратников с сомнением покачал головой. — Ну, это вряд ли.
— Нет, честное слово, янтарь — вот смотрите! — Мальчик вытащил из кармана шорт солнечно-желтый полупрозрачный камешек…
И в самом деле… янтарь. Или просто стеклышко?
— Да вы не стесняйтесь, посмотрите! Это я вот только что нашел, у старых лодок. Эльке подарил, но вот, пока храню — у нее-то ведь сейчас карманов нету!
— Молодец, — Михаил осторожно взял камешек… и ахнул!
Нет, конечно же это был вовсе не янтарь, стекло… В виде головы змейки с маленькими красными глазками… осколок браслета!!!
Не может быть! Неужели и здесь началось… Неужели и здесь можно проникнуть в прошлое? И кто-то проник…
— Дяденька, что с вами?
— Нет, нет, ничего. Просто — красивая вещица. Вы больше ничего подобного не находили?
— Не-ет. А это, правда, янтарь?
— Вынужден вас огорчить, молодые люди.
— Жаль! Но все равно ведь — красиво? Элька, побежали дальше! Вот, не догонишь больше ни за что, не догонишь!
— Я не догоню?! Ха!

Проводив взглядом убежавших детей, Ратников уселся на плоский камень и тревожно задумался. Осколок был точно «тот», Михаил узнал бы его из тысячи, из миллиона! Слишком уж много было пережито…
Но раз есть браслет — значит, должны быть — или были — и люди из прошлого. Людокрады — кому больше-то?! Кстати, и тот несчастный парнишка… то-то он вызвал такое изумление у патологоанатома! Ну, еще бы… человек тринадцатого века, естественно, отличается по метаболизму от современного, пусть хоть и немного, но отличается. У средневековых людей, допустим — тридцать два зуба, у наших современников — тридцать, а то и двадцать восемь, из которых — половины кариесных.
Да! Значит, тот парнишка — из прошлого. Сбежал от людокрадов, как-то познакомился с Артемом… А те — спокойно его могли с собой прихватить… Черт! Нехорошо! Ох, как нехорошо-то!
Однако что же делать-то? Ведь, скорее всего, база злодеев — если она есть — во-он за тем забором! За воротами. И в этот чертов санаторий — бывший санаторий — просто так не заберешься. Позвонить, что ли, Гансу, спросить, как там у него?
Миша вытащил мобильник:
— Але?
— А, Миха! — Ганзеев откликнулся сразу и, судя по веселому голосу, явно уже что-то накопал. — Короче, машинка эта — обычная, не при делах, просто заказали кирпичи привезти… Но вот Игнат Пилипыч, шофер, мужик глазастый оказался, кое-что интересное увидал, пока разгружались: гауптвахта, говорит, там у них, как есть — гауптвахта! И еще пристройку к ней делают — расширяют.
— А что за люди?
— Да охрана вроде обычная. Сейчас я их через Пилипыча начальство пробью. Они, кстати, в последнее время частенько то кирпичи, то раствор заказывают. Вот пока так. А у тебя? Есть что новое?
— Да так… Приедешь — поделюсь мыслями.

В ожидании приятеля Ратников решил пока пройтись, побродить вокруг бетонной оградки непонятного «санатория» или, как сказал шофер «МАЗа», — «гауптвахты». Нет, непонятными тропами не пробирался, отыскал широкую, выходящую на шоссе, аллейку, по ней и зашагал, уступив дорогу лихо пронесшимся к морю велосипедистам. Ух, как пронеслись эти парни! Едва не сбили…
— Дорогу, дяденька!
И звонок! Велосипедный звонок…
Миша поспешно отскочил в сторону и обернулся:
— А ты еще откуда взялся?
— А я, дяденька, напрямик — вдоль ограды! — помахав рукой, парнишка приветливо улыбнулся и закрутил педали, нагоняя уже усвиставших к морю своих.
— Вдоль ограды… — задумчиво повторил Михаил. — Там же вроде бы не пройти — не проехать? Или это мы с Гансом плохо смотрели? Или — не туда…
Пожав плечами, молодой человек свернул прямо в кусты — туда, откуда так внезапно выскочил велосипедист, и тотчас обнаружил узкую, но вполне проходимую тропку, прижимающуюся вплотную к ограде… к железной… хотя нет — кованая высокая ограда очень скоро закончилась, пошел обычный забор… который Михаил, оглянувшись, перемахнул как нечего делать!
И пошел себе по аллейке — неведомо пока куда.
Пока не услышал за спиной злобный собачий лай и чей-то хрипловатый голос:
— Уважаемый… Тут это, ходить-то нельзя.
Сторож. Ну, конечно сторож, типичный такой дед — борода лопатой. И собака у него вовсе не страшная — вполне добродушная такая лаечка — уши торчком.
— Хорошая у вас собака.
— Да уж, неплохая… Цыть, Трезорка, цыть… Вы что же, уважаемый, снова дорожку срезать решили?
— Снова? Да… тут раньше тропинка была… Я как раз год назад так же вот приезжал, в отпуск.
— Была, — покладисто кивнул дед. — Но вот теперь — оградка. И меня для охраны приставили. Понимаю, конечно, что многим трудно привыкнуть — завсегда тут запросто хаживали.
— Вот-вот, — охотно поддакнув, Ратников вытащил пачку сигарет. — Кури, отец.
— А чего ж? Закурим.
— А я тут с тобой на лавочке посижу — притомился малость.
— Сиди, сиди. Собачку мою не боись — не тронет.
Миша тут же погладил лайку:
— Хороший пес, хороший… И часто, отец, у тебя тут по территории бегают?
— Да часто. Не привыкли еще.
— Ага… значит, и тут что-то строить хотят?
Старик неожиданно ухмыльнулся:
— Да, правду сказать, ничего не хотят. Хозяин, Кольша, моего приятеля старого сын, этот участок еще лет пять назад прикупил, да потом деньги кончились. Хотел уже избавляться, да… Соседи-то, вишь, строительство затеяли, вот Кольша и говорит — вдруг да расширяться захотят? Вот тогда им тут все и продать подороже. А чтоб остатки не покрали, меня с Трезором уговорил посторожить недолго.
— Ага, — с улыбкой кивнул Михаил. — Вот оно как, значит. А Кольша-то твой, я смотрю хват!
— Да какой он хват? Хват был бы, так не выжидал бы незнамо что. Тебе, мил человек, в какую сторону сейчас надо-то? К лагерю иль к остановке?
— К стадиону, отец, — быстро прикинул, что к чему, Миша. — В прошлом году всегда через старый санаторий ходил — так ближе. А нынче смотрю — стену-то какую отгрохали! Не пройти, не проехать.
— Ну это кому — как, — дед неожиданно улыбнулся. — Пошли, так и быть, укажу тебе дорожку. Только, если уж там охрана ихняя разоряться будет, сам выкручивайся.
— Да выкручусь, не впервой. Ишь, взяли моду заборы строить!
Пройдя вслед за сторожем с полсотни шагов, молодой человек остановился напротив сарая.
— Ты что это, отец, меня под замок посадить решил?
— Да не под замок, — старик живенько распахнул жалобно скрипнувшую дверцу. — Там, с той стороны, в стене — дырка… Аккурат на их территорию. Широкая, не сомневайся — не ты первый лазаешь.
— А…
— А забор они тут еще не успели построить. Ну все, мил человек, бывай… Не, постой… У те сигаретки-то не будет больше? Больно уж вкусные!
— Питерские!
— Во! Я и говорю — не наши.
Отдав деду всю пачку, Ратников нырнул в щель… и выбрался уже на территории бывшего санатория, как раз в кусточках. Немного посидел, осмотрелся, прислушался и выбрался на сильно запущенную аллейку.
Густые кусты акации, кроны ив и тополей закрывали солнце, жаркие лучи которого сквозь листву казались зелеными, словно бы это было вовсе не солнышко, а какое-нибудь инопланетное злое светило.
Насколько мог сейчас понять Михаил, окромя недостроенной бетонной ограды, на всей доступной сейчас взгляду территории об инвесторах не напоминало более ничего. Все те же покосившиеся домики, бараки, попадавшиеся тут и там стенды, оставшиеся от бог весь каких времен. В общем — самое полное запустение, ничуть не лучше, чем за забором, у старика. И где тут, интересно, водитель «МАЗа» разглядел гауптвахту? Разве что — ближе к выходу?
Чу! Михаил вдруг услышал чьи-то голоса и проворно нырнул в кусты, едва не порвав рубашку. Затаился, и вовремя: на аллейке как раз показались двое мужчин, один — лет тридцати, высокий, с неприятный лицом, в рабочей спецовке; второй — пониже и постарше, в костюме, шляпе и с кожаной папочкой.
— Вы поймите меня, Филимон, ну как я могу не осмотреть территорию? Как планировать, где потом что построить? Что ваши хозяева себе думают — один забор строить? Да и он ведь забот требует. — Тот, что в шляпе, показал на то место, где только что прокрался на территорию Миша. — Одной машиной тут не обойдешься, уж по крайней мере нужны две. Да еще раствор. Рабочая сила, значит, у вас своя?
— Да-да, своя, — оглянувшись, поспешно закивал парень в спецовке.
— Ну, вот, — вытащив блокнотик, пожилой что-то записал и ухмыльнулся. — Ну? И как бы вы тут без меня производство работ определили?
Филимон равнодушно пожал плечами:
— Да я-то что? Это все начальство.
— Ох, уж это начальство ваше неуловимое. Хорошо, хоть платят вовремя. Ну, что — тогда завтра с утра я подошлю машинку. Тот же самый «МАЗ» будет, водителя с экспедитором вы знаете.
— Завтра? Отлично. — Хозяева именно так и планировали. Все осмотрели?
— Да, пожалуй… Ладно, там по ходу работ уж сами все решите, понадобится — обращайтесь за консультацией, всегда рад помочь! Господи… — Говоривший едва не споткнулся, даже шляпа слетела в траву, пришлось поднимать, нагибаться. — Что тут у вас такое, цепи, что ли?
— Да не обращайте внимания — какого тут только хламу нету! Да… — Филимон осклабился и, сунув руку в карман спецовки, вытащил небольшой конвертик. — Вот вам за консультацию и вообще — за содействие. Хозяева наказали передать.
— Покорнейше вас благодарю! Ну, что — даст бог, еще свидимся. Пойду.
— Да-да, я вас провожу.
Оба повернули обратно, скрывшись за углом старого барака, скалившегося темными провалами окон, словно позеленевший от времени череп — глазницами. Вот в один из этих провалов Михаил, не долго думая, и запрыгнул, а уж там пробрался по коридору к дальним окошкам, выглянул — собеседники как раз выходили к воротам… Которые уже закрывались вслед за только что отъехавшим автомобилем. То ли «Волга», то ли что-то покруче…
Ага — вот и кирпичи, и… гауптвахта! Действительно, чем-то похоже: строгое кирпичное здание, как видно, недавно выстроенное, одноэтажное, приземистое, без всяких архитектурных излишеств. Окна из темного стекла забраны фигурными решетками, выкрашенными в матово-черный цвет, дверь тоже черная, металлическая. Интересно, что у них здесь? Караульное помещение? Офис? Наверное, и то, и другое, но на гауптвахту смахивает сильно — прав шоферюга, подметил верно.
Ага! Вот и охранники — не густо, не густо, всего-то трое, включая того, в спецовке — Филимона, который тут и был, судя по всему, за старшего. Двое других — ничем не примечательные качки-станичники, из таких обычно получаются либо мелкие бандиты, либо охранники, либо водители при среднего масштаба шишках: одинаковые короткие стрижки, курточки, штанишки спортивные, одинаковые мысли: «крутая» тачка, «много бабла» и «зажечь в Турции» — предел жизненных мечтаний.
— Значит, Гоша, ты сегодня — по периметру, — смачно зевнув, Филимон принялся распределять дежурства. — А ты, Василь, как понимаешь, — здесь. На воротах, ну и присмотришь, знаешь, за кем.
— А что, их разве не заберут?
Так-так-так! Миша тотчас же навострил уши!
— Не сегодня. Завтра, может быть. Опасно сейчас светиться — повсюду пацана какого-то ищут.
— А тут их не опасно держать? Вдруг менты? Скажут, откройте-ка…
— Не скажут. А скажут — ты тоже скажи, что ключи у меня. Приеду, разрулю. Все! Что-то ты больно разговорчивый стал, Василь, а? Надоело? Или платят плохо? Так не стесняйся, скажи.
— Да нет, что ты, Филимон, что ты! — охранник резко пошел на попятную. — Я так просто спросил.
— А ты не спрашивай, а исполняй. Спрашивать потом будешь, когда начальником станешь… может быть.
Ухмыльнувшись, Филимон достал сигарету и закурил. Задымил и один из охранников — Василь. Гоша же, похоже, что табаком не баловался.
— Ну, собака поела? — сплюнув, осведомился старшой.
— Поела, наверное… — Паша пожал плечами. — Пойду, посмотрю… Пса-то потом у ворот привязать?
— Зачем? Пущай по территории бегает, местных прохиндеев пугает — заколебали уже тут шастать. Скорей бы забор доделали…
Охранник ушел в «караулку»… или «гауптвахту»… и почти сразу же вывел оттуда огромную немецкую овчарку на длинном поводке.
— Ну, Мадрас, погуляй… — наклонившись, мордоворот отцепил собачинищу, и та, помахав для начала хвостом, вдруг насторожилась, повела мордой в ту сторону, где прятался Миша, зарычала, пару раз гавкнула и вдруг опрометью бросилась к бараку.
Ратников даже предпринять ничего не успел, как овчарища, ловко запрыгнув в окно, встала перед ним, угрожающе щеря зубы!
Тьфу ты! Вот это называется — попал! И не дернешься…
— Тихо, Мадрас! Сидеть!
Собака послушно села, а к Мише уже подходили двое — Гоша и Василь. Филимон же дожидался снаружи.
— Ага! Попался, ворюга. Счас будем морду бить. А ну, вылезай!
— Ох, мужики, мужики, — исподлобья посмотрев на задержанного, старшой сокрушенно покачал головой. — Как вы уже заколебали, а?! Ловишь вас, ловишь… А вы все лезете, лезете!
— Я только хотел путь спрямить!
— Счас мы те спрямим!
— Тихо, парни! Вам что, слово дали?
Дождавшись, когда бойцы заткнулись и смущенно потупились, Филимон спокойно продолжал дальше:
— На бомжа вроде не похож… Слышь, мужик, ты вообще — кто? Отдыхающий?
— Отдыхающий.
— А у кого остановился?
— Ни у кого. К сыну в лагерь приехал. Говорю же — путь хотел спрямить.
— Ага… в лагерь, значит, — покладисто покивал Филимон. — Что ж, бывает. Придется штраф заплатить — здесь частная территория.
— А… а много? И — можно ли в рублях?
— В рублях даже лучше будет, — начальник охраны поощрительно ухмыльнулся. — Пятьсот рублей — и гуляйте себе за ворота. Иначе будем с милицией разбираться — намного дороже выйдет.
— Пятьсот рублей, говорите? — с облегчением переведя дух, Ратников вытащил из кошелька пятисотку… — Вот, пожалуйста.
— Спасибо, — Филимон только что не поклонился. — Квитанцию вам выписывать, уж извините, не будем. Идемте за мной…
И тут вдруг зазвонил телефон, не у Миши — у старшого. Не вовремя зазвонил, блин…
— Сестричка наша явилась, — сказав пару слов, Филимон убрал трубку. — Срочный анализ сделать надо… Ладно, пошли.
Василь отворил небольшую железную дверцу — кроме ворот, оказывается, была и такая. Ратников посторонился, галантно пропуская во двор пришедшую молодую даму в летнем белом платье и легкой косыночке, с глазами…
Глазами-то они и встретились!
Михаил сразу узнал Алию — ту самую медсестричку, преступницу, едва не погубившую когда-то Артема и отделавшуюся условным сроком!
Женщина — это было видно — тоже сразу же узнала Ратникова, только почему-то ничуть не удивилась, лишь холодная улыбка скользнула вдруг по ее тонким губам.
— Здравствуйте, Михаил…
— День добрый…
Миша уже собрался пройти…
— Вы знакомы? — резко насторожился Филимон.
— Знакомы, знакомы… Взять его! Живо!
— Мадрас! Фас!!!
Могучая псина прыжком сбила Михаила с ног, задышав в лицо, оскалила зубы… На запястьях противно щелкнули наручники.
— Куда его?
— Туда же, куда и всех.
— Слышь, Алия… а его ведь искать будут.
— Будут, будут, — ухмыльнулся Ратников.
Медсестра злобно дернулась:
— Пусть! Исполняйте сказанное!
— В камеру его, парни.

Буквально через минуту столь глупо попавшийся Ратников был водворен в узкую железную клетку, где, кроме него, сидело еще трое — двое молодых парней и девушка, все в каких-то пижамах.
Вот, сволочи, сообразили же — девчонку с ребятами посадить!
Лязгнул засов… Миша дернулся… Опаньки! А ведь обыскать-то его в суматохе забыли! Нет, кошелек-то забрали, а вот мобильник позади, на ремне — не нашли… если он, правда, не вылетел в траву… Ура! Не вылетел!
Ратников уселся, подтянул колени, переведя скованные наручниками руки вперед, потом повернулся спиной к парням:
— Мобилу у меня достань, уважаемый.
— Чегой-то? Не врозумлю, что просишь-то, господине?
Михаил похолодел, услыхав знакомый говор… та-ак… понятненько, кто такие эти узники и откуда взялись…
— На ремне мовом возьми вещицу.
Парень послушался… вытащил трубку…
— Теперь — дай.
— Благодарствую…
Теперь выщелкать Ганзеева… ага… вот он… Ну, возьми же трубку, возьми…
— Тут такое дело. Слушай внимательно, Ганс…
Да-а… а завтра, между прочим, в Темкином лагере родительский день.
Не прошло и получаса после сделанного звонка, как снаружи послышались завывание сирены и усиленные мегафоном голос…
— Ничего! — Ратников улыбнулся упорно молчавшим сокамерникам. — Сейчас вызволят нас, вызволят.
Парни ничего не ответили, а девушка истово перекрестилась.
И тут распахнулась дверь, в камеру ворвался Василь… или Гоша.
Застыв на пороге, врубив свет, почесал голову…
— Блин… чего тут надо разбить-то? Ага…
На гвозде, вбитом в дверной косяк, висели три браслета — синий и два коричнево-желтых.
— И зачем их бить? Ну, раз сказано…
Ратников распахнул прищуренные глаза, закричал что есть мочи:
— Эй, парень! Парень! Не вздумай!
— Да пошел ты!
С улицы донесся вой сирены. Чьи-то крики. Хруст…
И темнота. Резкая такая, глухая… Словно кто-то вновь вырубил свет, а заодно — и солнце.

Глава 5
Лето. Приазовская степь
РАЗНОЦВЕТНЫЕ КИБИТКИ

Он шел на Одессу,
А вышел к Херсону —
В засаду попался отряд.

Михаил Голодный.
Партизан Железняк

— Э, че за хрень? — взволнованный голос охранника прозвучал словно бы где-то в отдалении, вовсе не гулко, не отдался под потолком, нет…
Да и потолка-то никакого не было, а были… звезды! Целая россыпь, они сияли в черном бархатном небе, чуть оттеняя узенький серп месяца.
Ночь казалась теплой, где-то рядом, в кустах неумолчно стрекотали сверчки, горько пахло полынью и пряным запахом привольных степных трав: именно степных, в свете звезд и луны все ж не заметно было никакого леса.
— Черт! — Василь явно чувствовал себя не в своей тарелке, нервно щелкнул зажигалкой, закурил. — Куда все делось-то? Эй… Хорошо, хоть эти здесь.
— Не думаю, что это для тебя так уж хорошо, — усмехнулся Миша. — Ключи есть?
— Какие?
— Такие. Открыл бы клетку!
— Ага, сейчас — бросился! — охранник зло хохотнул. — Может, с вас еще и «браслеты» снять?
— Было бы не худо, — вполне серьезно отозвался Ратников. — Сам же видишь, что тут творится.
— Ничего я пока не вижу.
Василь замолк и больше уже не разговаривал до рассвета, который, в общем-то, наступил очень скоро. Михаил только на минуточку задремал и тут же проснулся от яркого, бьющего прямо в глаза солнышка.
Потянувшись, Ратников подмигнул соседям по клетке:
— Ну что, может, все-таки познакомимся наконец? Меня Михаилом зовут.
— Я — Прохор, — не очень-то приветливо отозвался один из парней. — А то брат мой молодший, Федька, и Анфиска, сестрица.
— Своеземцы? Мастеровые? Холопы?
— Хрестьяне мы, смерды. Во прошло лето, по недороду, с Каликой-боярином составили ряд.
— Ага… рядовичи, значит. И задорого вам боярин землицу в обработ дал?
— Издольщина.
— Понятно. Не шибко-то разбогатеешь!
— Ничо, жить можно, боярин-то был незлобив… Эх, кабы не татары безбожные!
— Налетели? Угнали в полон? Вы где жили-то?
— Под Рязанью.
— А пригнали, значит, сюда?
— Сюда, — Прохор угрюмо кивнул. — Поначалу в яме держали, потом от — в клеть да в темень… А теперя, стало быть, снова — в степь. Ну, оно привольнее…
— Это в клетке-то привольнее?! Ну, ты, Проня, и скажешь! А те, кто вас захватил, — точно татары были?
— Не знаю, может, и бродники, у них-то в шайках каждой твари по паре. Ох и ушлый ты молодец, Мисаиле! — Парень насмешливо сощурился.
— Чего это я ушлый? — широко улыбнулся Миша.
— Да со всего! Про нас, вишь, все выспросил, а про себя ничего не сказал.
— Так ты и не спрашивал, эка! — Ратников покосился на похрапывающего неподалеку, в травище, охранника. — Своеземец я, с новогородчины.
— Вона!!! — остальные узники удивленно переглянулись. — С самого Нова-Города?
— С него.
— А правда бают, будто у вас там худые мужики-вечники — что хотят, то и делают?
— Ну, не «худые мужики», а «лучшие люди». — Ратников приосанился. — Не обязательно шибко знатные, а и такие, как вот я. Недавно вот опять князя выпроводили — на чужой каравай роток-то не разевай!
— Это какого вы князя выпроводили?
— Александра. Ну, который свеев на Неве разбил.
— Свеев? На Не-ве? Не слыхали.
— И о том, как рыцарей немецких на Чудском озере расколошматили, тоже не ведаете?
— Не, не ведаем.
— Эх вы! Темнота! Стыдно для русских-то людей таких основополагающих вех не знать. ЕГЭ вы точно не сдали бы!
— Мудрено говоришь, своеземец.
Михаил усмехнулся, внимательно оглядывая соседей по клетке. Младший братец — Федька — парнишка лет шестнадцати, выглядевший, впрочем, куда как сильнее старшего, давно уже пытался расшатать или разогнуть железные прутья решетки, аж покраснел весь, бедолага. Ничего не получалось, куда там!
Оба брата выглядели вполне обычно — светловолосые, широкоплечие. Прохор, правда, чуть более тонок в кости, а вот сестра их, Анфиса, оказалась девушкой очень даже симпатичной, красивой даже — русая коса, соболиные брови, глаза, словно васильки, голубые. Красавица. Интересно, сколько же ей лет? Шестнадцать? Двадцать? Да, где-то так вот примерно, точнее вряд ли она и сама-то знает. То, что Ратников по первости принял за пижамы, оказалось вполне добротной — рваной правда — древнерусской одежкою: полотняные порты, рубахи, а на девушке — длинное, до щиколоток, платье, в нескольких местах заштопанное. Естественно, ни у кого никаких украшений — бродники все поотбирали, сволочи.
«Бродники» — это слово Миша и раньше слышал — означало «всякий сброд», шайки полных отморозков, промышлявшие по окраинам княжеств или вот здесь, в южных степях, прозванных в народе Дикое поле.
Под одну из таких шаек вполне могли замаскироваться людокрады… или даже не маскировались, просто преступные морды из будущего сами на них вышли, так сказать, приручили для своих нужд. Интересно только, почему именно здесь, у Азовского моря? Браслетики браслетиками, но Ратников хорошо помнил, что переместиться во времени можно лишь в определенных местах, которые могли вдруг и поменяться: вот раньше, года три-четыре назад, одно такое местечко располагалось в районе Усть-Ижоры, другое — на самом северо-востоке Ленинградской области, в непроходимых лесах. Потом вдруг, через год-другой, все переместилось на Чудское озеро, словно бы за Михаилом следом… Нет, не за Михаилом, конечно же — за Машей. Маша ведь была отсюда, из этих времен, словно бы маячок, заброшенный прошлым в будущее. Значит, наверное, и здесь, в Приазовье, имелся такой маячок… Может быть, даже специально бандитами привезенный — для удобства! Одну-то клинику — на Чудском — разгромили, осталась лишь в Украине, здесь…
— О, проснулся! — Ратников взглянул на очумело вращающего головою охранника и радостно улыбнулся. — Доброго вам утречка, Василий, не ведаю, как по батюшке!
— Хлебало-то завали, — недружелюбно посоветовал страж. — А то как бы фигулина не прилетела.
— Какая такая фигулина? — издевательски ухмыльнулся Миша.
Василь погрозил кулаком:
— А вот такая!
— Да хватит тебе уже ругаться-то! Лучше скажи, долго мы еще здесь сидеть будем?
— Сколько надо будет, столько и посидите!
— Ишь ты, сколько надо… Ты что, парень, не понял, где мы? Глаза-то разуй!
Охранник вытащил из-за пояса баллончик с газом и нехорошо ухмыльнулся:
— Шмальнуть?
— Ну и к чему?
— А ну не болтать, сидеть молча! Иначе точно шмальну, век воли не видать!
— Ладно, ладно, сидим, — успокоительно закивал Ратников. — Василий, а у тебя хоть ключи-то от клетки есть?
— Нету! У Филимона ключи! Все? Кончились вопросы?
— Жаль…
Минут пять все молчали. Михаил уселся на корточки, привалившись спиной к решетке, и, прикрыв глаза, думал. Нельзя сказать, чтоб мысли его были такими уж веселыми, впрочем, особенно грустными их тоже назвать было нельзя. Он почему-то четко чувствовал, что вновь оказался в прошлом — ну, а где же еще-то? И это не то, чтобы радовало, но внушало определенные надежды, ибо, если где и стоило искать пропавшего Артема, так, скорее всего — именно здесь. А для этого нужно было побыстрей обрести свободу, отыскать хоть кого-нибудь — рыбаков, кочевников, даже тех же бродников. Артем — мальчик необычный, а слухи в степи распространяются быстро, можно даже сказать, что вся степь — это одно большое ухо и губы. Губы — шепчут, ухо — слушает. Наверняка кто-нибудь что-нибудь да знает, остается лишь поискать.
Чу! Соседи по клетке вдруг встрепенулись, вытянули шеи, прислушиваясь. Ратников тоже услыхал быстро приближающийся стук лошадиных копыт, обернулся…
По степи, вдоль моря, скакали четверо, кто именно, пока сказать было сложно, судя по одежке — штаны, кургузые халаты — татары (или, скорее, половцы, собственно, они и составляли большинство населения так называемой «Золотой Орды»).
— Эй, Василий! Ты бы спрятался, что ли…
— Пасть свою поганую заткни!
— Ну, как знаешь.
Ратников всего лишь искренне хотел помочь. Но раз сам человек упорно никакой помощи не желает…
А всадники уже заметили клетку и приближались довольно быстро — вот стали заметны лица и детали одежды… Ага, двое — явно воины: кривые мечи, кинжалы, короткие копья, луки и стрелы за спиной, еще один — мальчишка лет тринадцати, судя по одежке — баранья жилетка на голое тело — слуга, и четвертый — тоже мальчишка, хотя нет — юноша, и очень красивый юноша — тонкий стан, расшитая жемчугом куртка, длинные темные, с явным медным отливом, волосы, степные глаза — не раскосые, не узкие, а именно степные — миндалевидные, сверкающие, зеленые… или карие…
— Э, Шамшит, — обернувшись, юноша щелкнул камчой…
Тонковат голосок-то…
Черт! Никакой это не юноша — девка! Красавица из бескрайних степей, дочь синих трав и горького полынного ветра.
Один из воинов — Шамшит — рванув удила, вскачь понесся к морю… просто объезжал клетку сзади…
Девчонка же, ее юный слуга и второй воин остановили коней невдалеке, как раз перед незадачливым охранником.
— Будь здрав, — с неуловимым акцентом — словно бы во рту перекатывались шарики — поздоровалась девушка. — Ты кто есть?
— Я-то? Василий, — ухмыльнулся охранник. — А вы кто, цыгане, что ли?
— Мы? — девчонка вдруг расхохоталась, подбоченилась с гордостью. — Мы — хозяева степи! Я — Ак-ханум, местная госпожа!
— Тьфу-ты, — охранник отмахнулся и сплюнул. — Я и сам местный… король степи, ха-ха! И что-то тебя не припомню. Ты из цирка, наверное… Да, похоже на то. Слышь, мобилы не дашь позвонить, а то мой что-то сел. Ну, что глазами пилькаешь, пигалица? Не врубаешься, что ли, цыганча? Или мобилы у тебя нету?
Угрюмо покосившись на Василия, воин спрыгнул с седла и, поклонившись девушке, что-то гортанно выкрикнул.
Юная всадница улыбнулась:
— Ты знаешь, что сказал Джагатай?
— Он что, татарин, что ли?
— Тебя следует научить почтению!
— Чему-чему меня следует научить? Я щас тебя сам почтению поучу, прошмандовка хренова!
Дернувшись, Василь ухватил девчонку за ногу, пытаясь вытащить из седла…
И тут же получил камчой по лицу, завыл, отпрянул, выхватывая из-за пояса баллончик… прыснул… Попал в морду коню — тот взвился на дыбы, заржал, понесся… однако степная красавица Ак-ханум, быстро обуздав жеребца, нехорошо усмехнулась, прищурилась… Эх, бедный Василь… он еще не знал, с каким чертом связался!
— Бросай нож! — напрасно кричал Михаил. — Кланяйся! Кланяйся, дурень!
Куда там! Обычный сельский бандос — какие там мозги, одна наглость да дурь!
— Я вас счас! Я вам сейчас, суки…
Просто пропела стрела, попав в сердце… И все. Выпал из враз ослабевшей руки нож, улетел в травищу баллончик с газом. Туда же, в траву, под копыта коней, повалился и незадачливый Василь… Увы! А ведь предупреждали!
— Все ж жалко дурака, — посетовал Ратников. — К тому же у него и ключ мог быть. Может, врал, что у Филимона?
— Вы чьи, пленники? — юная ханум наконец спешилась, с явным любопытством осматривая клетку и тех, кто в ней находился.
— Приветствую тебя, о, прекраснейшая госпожа, — галантно поклонился Миша. — Проклятые бродники полонили нас, людей честнейших и благороднейших.
Ак-ханум вдруг неожиданно фыркнула и громко расхохоталась.
— Ты чего смеешься-то? — молодой человек немного обиделся. — Я смешно говорю?
— Ты смешно выглядишь, — фыркнула девушка. — Зачем рубаху в порты заправил?
— Да так… ты бы нас выпустила отсюда, госпожа.
— Как же я вас выпущу? — краса степей изумилась. — Я что — кузнец?
Сняв лисью шапку, она вытерла выступивший на лбу пот… Ах, что за волосы! Что за глаза! И вовсе она никакая не смуглая… загорелая — да.
— Что ты так смотришь, пленник?
— Ты очень красивая, госпожа.
— Я знаю. Не ты первый мне это говоришь. Ладно… Вы теперь — моя добыча! — взлетев в седло, Ак-ханум приосанилась и, обернувшись, что-то бросила воинам. Потому усмехнулась, перевела:
— Джагатай останется вас сторожить. Он хороший воин, якши.
— Ты тоже хороша! И так хорошо говоришь…
— Я учила. Я умная.
— О, моя госпожа — кто бы спорил?!
Один из воинов — Джагатай — общим обликом и невозмутимостью напоминавший каменную статую, остался у клетки, не говоря ни слова, стреножил лошадь, уселся в траву рядом — да так и сидел.
Да, убитого люди ханум обыскали тщательно — ключей, увы, не нашли, но степная принцесса прихватизировала золотую цепочку и мобильник — красивенький, блестящий, потому, видать, и понравился. Нашедшиеся в портмоне охранника деньги — как мелочь, так и купюры, никого, даже мальчишку-слугу, не прельстили. Впрочем, куртку он на себя натянул, прямо поверх жилетки. И тоже приосанился, а уж госпожа заливалась, аж в ладоши хлопала: «Вах, Джама! Якши!»
Та еще оказалась хохотушка.
А у слуги-то… Миша присмотрелся… Эх, далековато был парнишка, не шибко-то разглядишь… И все же — да! да!

В клетку залетел шмель, полетал, пожужжал важно… Анфиса его выгнала и вздохнула.
— Что так тяжко-то, девица?
— Да так, — девушка зябко поежилась. — Из одного полона в другой. От бродников — к татарам.
— Из огня да в полымя, — так же безрадостно протянул Прохор.
Ратников всплеснул руками:
— Вот, блин, послал Бог пессимистов! Радоваться надо — хозяйка-то наша — красавица, да и веселая — с такой точно не заскучаем!
— Эх, и веселый же ты человек, Мисаиле!
А Миша знал, с чего веселится! Еще бы. У юного слуги Джамы на шее висел ключ — средних размеров, фигуристый, серого металла — Темкин ключ! От дома, от Усадьбы!!!
Так как тут сейчас было не балагурить, да на судьбу обижаться?
— О, гляди-кось! — младший из братьев, Федька, вдруг показал рукою куда-то в степь. — Едут.
Едут?
Действительно, ехали: четверо всадников и — за ними — одноосная кибитка, этакая арба на сплошных деревянных колесах. Хорошие были колеса, основательные, размерами — точно с тракторные!
Кибиткой управлял мускулистый чернобородый мужик в короткой кожаной куртке, небрежно наброшенной на голове тело, в красных расшитых серебряным галуном, шароварах с широким поясом. На босяка он похож не был… Господи! Кузнец. Ну конечно же.
Были высланы для охраны воины, за арбой же еще бежали слуги, по знаку чернобородого живенько вытащившие переносную наковальню, горн и кузнечные инструменты — всякие там молотки, кувалды, клещи.
Возились, в общем-то, долго, но основное время занял процесс, так сказать, подготовки — пока разожгли огонь, набросали углей, то да се…
А потом как-то так быстро… Чирк! И нет замочка!
Засмеявшись, кузнец махнул рукой — мол, выходите, но наручники пока снимать не стал — это уж потом, дома. Дома… Где-то тут у них дом…

Пленников привязали арканами к кибитке. Всадники с копьями и луками гарцевали рядом, скрипели колеса, в небе, над бескрайним степным морем, широко распластав крылья, парил одинокий ястреб.
Шли не очень долго, может быть — час, а может — два, строго на север — за спиною еще долго виднелось Азовское — по-здешнему Сурожское — море. За ним, в Крыму — богатые генуэзские колонии: Кафа, Феодоро, Солдайя, Мадрига, впрочем, и на Сурожском (Азовском) море подобная тоже была — Тана называлась. Однако Темины следы явно вели не туда, а на север, в степь, в Дикое поле, вообще-то считавшееся частью владений одного из сыновей Чингисхана — улусом Джучи, коим, выстроив себе в низовьях Волги-Итиля столицу — Сарай — нынче правил Чингисханов внук, небезызвестный Батый — Бату. «Золотая Орда» — так это государственное образование станут именовать в летописях много-много позже, лет через триста, когда от него и след уже успеет остыть.
Становище показалось внезапно, вот только что тянулась ровная унылая степь, и вдруг — словно из-под земли — выросли кибитки, юрты. Сразу же, откуда ни возьмись, появились всадники, в основном — молодежь и вообще еще просто дети. Всем любопытно было посмотреть.
Ратников тоже крутил головой во все стороны — надеялся увидеть Артема, ну, а почему бы и нет? Вряд ли мальчишку убили, какой в этом смысл? А вот сделать слугой… или продать — другое дело. Продать… Куда тут обычно продают? В Тану? Морским купцам-перекупщикам? Или — увозят в Орду… «В татары», если по-русски. Да нет, сразу вот так продать — вряд ли успели бы.
Молодой человек поискал глазами Ак-ханум… Да, похоже, она и вправду была в этом стойбище главной — во-он, вышла из шикарной — белого войлока с сине-голубым узором — юрты, в окружении верных нукеров в сверкающих шлемах, с саблями и круглыми небольшими щитами. Что-то спросила у кузнеца, улыбнулась и, подозвав какого-то мужичка, рыжебородого и босого, что-то повелительно бросила. Кроме монгольской, верно, в жилах ее текла и кыпчакская кровь, о чем говорило прозвище. «Ханум» — «госпожа» — это тюркское слово, монголы бы сказали «хатун».
Угодливо тряхнув бороденкой, мужичок поклонился и подбежал к полоняникам:
— Вы, трое, ждите меня здесь, а ты, девка… Пошли!
— Куда это мне с тобой идти?
— Узнаешь… Что рот раскрыла — горда больно? Ничо, гордость твою эту тут живо прижмут. Идем, говорю… девками у нас Казы-Айрак ведает. Во-он она у желтой кибитки стоит, видишь?
— Та старуха?
— Какая она тебе старуха? Сказано ж — госпожа Казы-Айрак. Делать умеешь чего? — на ходу допытывался у Анфисы рыжебородый.
— Все умею. Прясть, щи варить, войлок катать, вышивать бисером…
— Это хорошо, хорошо. Якши!
Униженно поклонившись старухе — по виду сущей ведьме, — мужичонка оставил девушку и проворно побежал обратно. Ухмыльнулся, потер руки:
— Ну, все — идем. Покажу вам, что тут да как. Бежать не советую — словят да кожу сдерут — с живых.
— Тьфу ты, Господи, — не выдержав, сплюнул Федька. — Вот нехристи-то!
— Або хребет переломают да волкам-шакалам на пир бросят, — осклабился рыжий. — Но то крайне дело, так-то тут ничего, жить можно. Кочевье еще до осени продлится, а как начнет дождить — так, может, и повезет, поедете с молодой госпожой Ак-ханум в Сарай. А до той поры работать будете — лошадей пасти, сено косить, мясо заготавливать, войлок катать — работы хватит.
— А ты-то тут кто такой? — Прохор насмешливо прищурился.
— Меня Кузьмой звать, я тут над всеми русскими — старшой.
— И много тут русских?
— Да есть, — Кузьма неожиданно задумался. — До вчерашнего дня целых две дюжины было!
— А почему — до вчерашнего? — насторожился Миша. — Что, все в побег рванули?
— И-и-и-и! Окстись, паря! Скажешь тоже — в побег. Вчерась в Сарай караван ушел, вот молодая хозяйка с оказией рабов своих и отправила — в Сарае у ней подворье, дворец надо ставить, двор глиной мостить. А то приедет осенью — а где жить-то? А так — все уже есть. Ак-ханум — девушка умная. — Рыжий шумно высморкался. — Ну, пошли, пошли, ишь, разговорились. Посейчас вас к работе приставлю — войлок мять…
— Слышь, Кузьма… — Ратников поспешно придержал мужичка за локоть. — А тут, средь полоняников, отрока не было? Такой светленький, щуплый…
— Были отроки, — согласно кивнул старшой. — Не один, и не два — четверо! Все доходяги, все — сивые… один на одного похож.
— И что, всех их — в Сарай? Никого в подпасках не оставили?
— Подпасков тут своих хватает. Не, отроков всех — в Сарай… кроме двух — этих, кажись, сурожцам отдали, в обмен на рыбу. Да, вчера утром и отдали, до каравана еще. Хорошая рыба была, вкусная… — Кузьма облизнулся. — И, главное — много. Мне — и то перепало.
— А отроков тех… куда?
— Да пес их знает. Может, в Сурож, может, в Тану, а может, еще куда… Один Господь ведает… Во! Пришли!
Заведя пленников на окраину становища, Кузьма кивнул на огромные кучи шерсти, среди которой копошились два полуголых, тощих и смуглых до черноты, парня.
— Этот — Азат, а тот — Арат, — указал на парней рыжий. — Или наоборот, черт их знает. По-русски ни бельмеса не говорят, но кое-что понимают. Как работать — покажут, заодно и присмотрят, чтоб не бездельничали. Будете дурковать — сообщат госпоже, ну а у той разговор недолгий. На первое — плетью отходят, а уж потом…
— Ишь ты — плетью, — недобро набычился Прохор.
А Федька хмыкнул:
— Я и говорю — нехристи!
— Но! Ты за всех-то не говори, — неожиданно обиделся старшой. — Госпожа Ак-ханум, между прочим, христианка.
— Да ну! — не поверили братья. — Быть такого не могет!
— Да как же не могет-то? Говорю вам — христианка. Конечно, вера ее не такая, как у нас…
— Латынница, что ль?!
— И не латынница. Своя какая-то вера. Но — тоже в Иисуса Христа!
— Батюшка наш еретиками таких людей звал, — хмыкнул Прохор. — Заблудшая душа — хуже язычника.
— Подожди, я вот расскажу, как ты госпожу честишь!
Похоже, говоря так, рыжий коллаборационист ничуть не шутил, и Ратников решил быстренько перевести разговор в несколько иное русло. Наклонился, зачерпнул, как показали, шерсть…
— Слышь, Кузьма, пока не ушел, дозволь еще кое-что спросить…
— Дозволяю, — старшой важно махнул рукой. — Спрашивай. А вы робьте, робьте, не стойте.
— Вот госпожа наша… девушка, сразу видно, гордая… Сколько ей лет, интересно, не знаешь?
— Чего ж не знаю? Семнадцать.
— Хм… я почему-то так и подумал. А что, у татар все девки такие вольные? Сама себе на коне скачет, в штанах, что хочет, то и воротит?
— Татарские девки… мунгалы, найманы, меркитки — они, конечно, вольные, это так, — Кузьма поощрительно улыбнулся, видать, нашел-таки себе собеседника. — У нас бы иную и за меньшее плетью промеж плечей приладили. А Ак-ханум к тому ж и вдовица! А уж вдовицы у татар в почете — как и князь какой, сама себе полновластная хозяйка и людям своим.
— А-а-а, так она вдова! И давно?
— Да года три уже, мужа ее, Хубиду-князя, где-то в полночных странах убили. Лыцарь какой-то проткнул копьем. Меж нами говоря, госпожа тому ничуть не печалится — дурной был князь, старый, и бил ее часто, а детей Бог не дал. Не, одного, говорят, дал, да через год и прибрал — лихоманка. Ладно, заболтался тут с вами, пойду… Ого! Чего это у тебя за обувка? Сымай!
Старшой плотоядно смотрел на Мишины кроссовки, и Ратников решил с ним не ссориться. Послушно развязал шнурки, протянул обувь:
— Носи на здоровье, пользуйся.
— Добрый ты человек, паря! Покладистый… всем бы так.
— Думаю, вечером еще с тобой поговорим, — улыбнулся Миша. — Интересно мне, как тут люди живут?
— Поговорим, — уходя, обнадежил Кузьма.
Кроссовки он почему-то не одел, а сунул под мышку, да так и зашагал к юрте.
Работа оказалась вроде бы не такой и тяжелой, однако нудной. Правда, Ратников балагурил и тут — все высказывал какие-то прибаутки, шуточки — даже чернявые Азат с Аратом и те смеялись, щерились.
Так вот, до темноты, время и пролетело, а потом, с факелом в руке, явился, как обещал, Кузьма и, придирчиво оглядев работу, хмыкнул:
— Ну, однако, ладноть. Пущай хоть так. На! Забирай свою обувку!
Он брезгливо протянул Ратникову кроссовки.
— Никому не глянулась — жестковата больно, да и воняет премерзко.
— Чего это премерзко-то?
Михаил поспешно спрятал радость: все ж ходить босиком без привычки — не самое веселое дело.
И еще подумалось: вот чем Тема отличается от всех других — местных — отроков! По внешности — да, ничем, вон, тот же Кузьма так и сказал — все доходяги да сивые. Ничем, кроме одежды! И обуви. В чем Артем был? В шортах, майке, кроссовках, в носках даже. Ежели здешними глазами смотреть — очень даже смешная одежонка… запоминающаяся!
— Эй, Мисаил! Чего расселся? Давай, поспешай, не то похлебки не достанется.
Похлебка оказалась вкусной — с травами, на мясном бульоне, с мучицей. Несколько жидковата, правда. Миша несколько раз уже ловил себя на мысли, что пытался искать в котле картошку или макароны.
А потом как-то вот вырубился и вдруг уснул… с устатку, что ли?
Никто его не будил, не бил, не тащил куда-нибудь в яму — или где тут обычно ночевали пленники? Ничего подобного.
А проснулся Михаил, как и все, утром, с первыми лучами солнца. Потянулся, прислушался — позади кто-то что-то смачно жевал. Ратников обернулся — собака! Здоровенный такой пес, бурый, с подпалинами, клыкастый, но, кажется, не злой — грыз себе кость да добродушно косил по сторонам желтым глазом.
— Камсикар, Камсикар! — подойдя, погладил псину мальчишка-слуга. Как его — Джама, что ли?
— Тебя Джама зовут?
— Джама.
— Песни любишь петь?
— Нет. Больше слушать.
Ратников вздохнул:
— И я — больше слушать. Вот такие мы с тобой музыканты. Хорошо по-русски говоришь.
— Я же кыпчак! У нас все говорят. Да и бабушка у меня была — русская, из Переяславля.
— Хм, надо же, — покачав головой, Михаил повнимательнее взглянул на парнишку.
Темно-русый, вполне европейское лицо, но вот глаза — темные, узкие, степные.
— Красивый у тебя амулет, Джама! Откуда такой?
— У полоняника добыл. — Парень ничуть не удивился вопросу.
— А что за полоняник?
— Такой, как и я… Но — смешной. И ни к какой работе непригодный. А ест… ну, так мало! Уж кормил его, кормил…
— Ты сказал — смешной. Как это?
— Одет смешно. На ногах — чуни, вроде как вот и у тебя. А порты — до колен обрезаны! Вот умора!
Точно! Артем!
— А… скажи-ка, Джама, этот отрок, он где сейчас?
— Да не знаю, — подросток отмахнулся и, что-то ласково приговаривая по-своему, почесал собачинищу за ушами. — Может, с утра сурожцам продали… Может, в Сарай отправили. Думаю — что сурожцам.
— Почему?
— А на что он в Сарае? Говорю ж — бесполезный.
Да-а… — Миша покачал головой — «скрипач не нужен».
— Эй, как спалось, Мисаиле? — окликнул Прохор. — Мы уж тебя не стали будить.
— Сами-то где спали?
— На сене, во-он под той кибиткой. Всю-то ночь волки где-то рядом провыли.
— Волки? Вот уж не слышал. И собака не лаяла.
— А Камсикар и не лает, — поднимаясь, с ухмылкой заметил Джама. — Он сразу рвет. В клочья! Такой уж это пес.
Псинище, видимо чувствуя, что говорят про него, недобро покосился на Мишу и зарычал.

В этот день снова работали на войлоке, потом ездили к морю, за плавником — навозили к становище выкинутые на отлив бревна, потом рыли какие-то ямы, в общем, за день порядком умаялись, зато повидались с Анфиской — старуха Казы-Айрак отвлеклась на зов молодой хозяйки, вот девчонка и улучила момент, к своим прибежала.
— Ой, братцы! Вижу, тяжко вам.
Федька оскалил зубы:
— Ничо! Ты-то как?
— И я ничо. В юрте прибираюсь, а завтра — старуха сказала — будем колеса кибитками смазывать.
Быстро, как всегда на юге, темнело. Вот еще только что в сиреневом воздухе маячили какие-то смутные тени, и вдруг — темнота. Густая, почти непроглядная, лишь чуть смягченная светом узкого месяца и далеких мерцающих звезд.
Ратников снова задержался у костра — сидел, смотрел на огонь, думал. Никто его не трогал — видать, привыкли уже. Даже пес Камсикар, подбежав, лишь махнул хвостом, словно бы разрешая — сиди, мол, да сгинул, где-то в ночи, и вскоре где-то за околицею становища послышался лай.
Михаил потянулся, подкинул в костер каких-то веток — это добро разрешалось жечь безвозбранно, правда, и огня они давали мало, а больше дымили. Ну, хоть так…
Позади, за спиной, вдруг послышались чьи-то легкие шаги. Кто-то проскользнул, сел к огоньку рядом. Миша скосил глаза и удивленно свистнул:
— Госпожа!
— Сиди, не кланяйся, — махнула рукой Ак-ханум.
Узкие синие штаны, сапожки из мягкой замши, белый, с синим узорочьем, халат — «дэли», такая же белая, отороченная лисьими хвостами шапка из мягкого войлока… Может, это из-за одежды так вдовицу прозвали — Ак-ханум — «Белая госпожа»?
— Расскажи мне про свои земли, урус, — обняв коленки руками, негромко попросила девушка. — Говорят, там много больших городов.
Михаил, пряча усмешку, кивнул:
— Много!
— В каком ты жил?
— В Новгороде. Это большой и богатый город, с белокаменными храмами, с могучими стенами и рвами, с немолчным торгом, где каких только товаров нет! Кто только туда не приезжает…
— Я знаю. Наши купцы тоже ездят. А кроме Новгорода, какие еще города есть?
— Да много. Владимир, Полоцк, Псков, Переяславль, Рязань, Киев…
— О, да, да — Киев и Рязань я знаю. У вас ведь в каждом городе — свой князь?
— Ну, почти так. Княжеств на Руси много.
— И все друг другу — враги.
— Ну, не все, но… В общем, ты правильно заметила. Дозволь спросить кое-что?
— Спрашивай.
— Ты помнишь смешного отрока в кургузых портах?
— Помню. Я велела отправить его в Сарай — тут от него мало толку.
В Сарай!
Миша поспешно спрятал радость — ну хоть что-то конкретно узнал!
— А почему ты про него спрашиваешь? Это твой родич?
— Думаю, что да.
— Забавный. Все глазами хлопал, всему удивлялся и говорил… как-то смешно и не очень понятно.
— А… А откуда он здесь взялся?
— Наши ездили за плавником. Ну вот как вы сегодня. Выловили в море. Там еще с ним двое было — нас увидали, пытались сбежать… Далеко не убежали. Джама хоть и слуга, а стрелы кладет метко.
— Они тоже были смешно одеты?
— Я не видела. Но, говорят, — да. Как ты. Вот не знала, что урусуты заправляют рубахи в порты! Так что — удобнее?
— Не знаю.
Ак-ханум неожиданно вздохнула:
— Ох, не зря ты так печешься об этом отроке.
Замолчала, немного посидела, а потом тихо, нараспев, произнесла:
— Кулун алган куландай кулунумдан айлырдым. Айрылышкан анкудай эр улумдан айрылдым.
— Какие печальные стихи, — прошептал Ратников.
— Да, печальные… Это песнь о разлуке: подобно кулану, лишившемуся своего детеныша, я тоже разлучен со своим детенышем… вот так примерно. Говорят, великий владыка Чингисхан сказал так, когда узнал о смерти своего сына Джучи. А вскоре умер сам, успев назначить ханом улуса сына Джучи Бату. Бату — хороший хан! Не то чтобы добрый, но… знаешь, мне рассказывал один дервиш там, в Сарае, — в древности были такие злобные властители — сатрапы, так вот, Бату — не сатрап. Господи Иисусе, и что это я с тобой разговорилась?
— Ты веришь в Христа?
— Верую. Но не так, как вы, урусуты. И не так, как в полночных землях. По-своему. Как в давние времена учил епископ Нестор. Что смотришь? Да, мы, найманы — христиане. Как и некоторые меркиты, а иные верят в пророка, а иные — в Вечное Небо и Тенгри. Всяк, как хочет, так и верит, так сказано в «Ясе»! Царевич Сартак, сын Бату, тоже в Христа верует, а его дядя, Берке, — в Пророка. Тех же, кто сохранил нашу древнюю веру, всегда легко отличить по запаху. — Ак-ханум тихонько рассмеялась.
— По запаху?
— Да. Они никогда не моются — считают, что нельзя оскорблять духов воды. А я моюсь! И обожаю купаться!
— Дозволь еще спросить, прекраснейшая госпожа.
— Спрашивай.
— Люди в смешных одеждах… Они часто бывают в здешних местах?
— Нет. Я впервые про них услышала. Что? — Вдовица вдруг прищурилась. — Ищешь своих земляков, раб?
— Скорее — врагов. Какой сейчас год?
— Что? — Девушка хлопнула ресницами. — Не поняла, что ты спросил?
— Лето, какое сейчас лето идет от сотворения мира или от рождества Христова?
— Не знаю… — Ак-ханум повела плечом. — Я тебе что — священник?
— А… когда великий Бату-хан вернулся из своего похода на Полночные страны?
— Ну, это тебе всякий скажет, даже Джама! — расхохоталась юная госпожа. — Два лета с тех пор прошло, а третье — идет.
Тысяча двести сорок второй плюс три — тысяча двести сорок пятый, — про себя прикинул Михаил. Ну да — где-то примерно так и должно быть.
— Идем, — Ак-ханум поднялась, стряхнув с рукава пепел. — Проводишь меня.
Ратников поспешно поднялся на ноги и поклонился:
— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа.
Они вошли в юрту, оказавшуюся изнутри куда просторнее, нежели казалось снаружи. Мягкая кошма под ногами, какие-то завешенные плотной тканью перегородки, очаг… ложе. В золотой плошке светильника, чадя, потрескивал фитиль, давая желтое неровное пламя.
Потянувшись, юная госпожа опустилась на ложе.
— Разуй меня!
Михаил послушно стащил с красавицы сапоги.
— Теперь — сними пояс… дэли…
И вот она уже возлежала почти обнаженная — в одних узких синих шальварах: тонкий стан, крутые бедра, темная ямочка пупка и грудь… упругая, уже налившаяся соком любви, грудь, не очень большая, но такая аппетитная, что Ратников позабыл обо всем на свете. Остались лишь эти глаза, эта волнующе вздымающаяся грудь, эти зовущие губы.
— Ну что ж ты? Раздень меня дальше!
— Но…
— Экий ты стеснительный! — Юная вдовушка вдруг рассмеялась. — Хочешь сказать: я — госпожа, а ты — раб? Да, так и есть. Но я ж не в мужья тебя зову. А мужчин монгольские девушки привыкли выбирать сами! Ну… иди же сюда… не медли…
Забросив руки за голову, степная красавица повалилась на спину… Миша быстро стащил с нее шальвары, погладил бедра, поласкал языком пупок, грудь…
— Только не целуй меня в губы, — томно вытянувшись, прошептала девчонка. — Как-нибудь обойдусь без таких ласк…
Да, сколько помнил Ратников, монголы не знали поцелуя — терлись щеками… Вот и он сейчас — потерся… Ак-ханум застонала, затрепетала вся… А кожа ее оказалась мягкой и нежной, объятья же — жаркими и сладкими, как вкус нуги.
Тусклое пламя светильника отражалось в зеленовато-карих глазах красы степей, на губах застыла улыбка, и рыжие волосы стекали по плечам расплавленной медью…

Глава 6
Лето 1245 года. Приазовские степи
ХАЛАТ И ВОЙЛОЧНАЯ ШАПКА

И грозный соленый бушующий вал
О шлюпку волну за волной разбивал…

Александр Жаров.
Заветный камень

В этот день никто не работал, даже самый последний раб! Приехали гости из соседних кочевий; бросив стада помощникам, явились пастухи с дальних пастбищ, вообще в степи, рядом с ордой Ак-ханум, стало довольно многолюдно и весело. Уже с раннего утра суетились: расстилали кошмы, размечали места для игрищ, женщины варили в котлах мясо — готовились к пиру. Хмельной напиток из кобыльего молока — «айран» — приготовили еще загодя, целых два чана, да еще имелось и вино — так что молодая хозяйка ходила с утра пьяная, ничуть этого не стесняясь!
Напились и воины — неутомимые степные джигиты, некоторые уже валялись в траве, впрочем, большинство все же дождалось гостей, церемонно встречаемых раскрасневшейся и веселой госпожой Ак-ханум.
Ратников только головой качал, потягивая айран из глиняной плошки:
— Ну и дела! Столько пить! Ладно мужики, но госпожа-то!
— Да не такая уж она и пьяница! — хлопнув Михаила по плечу, захохотал сидевший на кошме рядом Кузьма. — Но выпить любит. Они тут все выпить любят, потом пьяные своими похождениями хвастают, а кто не пьет — так тот вообще худой человек, нехороший! С таким и знаться-то не будут.
Ратников не поверил:
— Неужто — так?
— Так, милай, так! Чингисхан ихний уж как с пьянством не боролся… а не победил! Единственный враг, что над ним верх взял, — так-то.
— Ну да, ну да, — Миша закусил крылышком куропатки. — Сейчас напьются, буянить будут, морды друг дружке бить.
Кузьма вдруг расхохотался:
— Не-е, милай, что ты! Они во хмелю не драчливы, наоборот — веселы да добры изрядно. Кто дерется, считается — совсем уж плохой человек, бес, мол, в него злобный вселился.
Ратников больше ничего не сказал, лишь ухмыльнулся. Невольники и слуги сидели за кибитками, на расстеленной прямо в траве кошме дымилось только что приготовленное угощение — куропатки, жеребятина, пресные лепешки.
— Сейчас еще выпьем да пойдем на состязания смотреть, — почесав живот, улыбнулся рыжебородый. — Интересно.
— А мы, дядько Кузьма, не пойдем, — повернув голову, Прохор подмигнул сидевшему рядом брату. — Лучше поспим малость.
— Какое — поспим?! — неожиданно возмутился старшой. — Хотите, чтоб вас на праздник плетьми пригнали? Так это у них живо.
— Ладно, — махнув рукой, Михаил поставил на кошму плошку. — Идем, что ли, взглянем.

Они пришли вовремя, уже как раз начинались ристалища. Сперва, как водится, соревновались джигиты — кто быстрей скачет, кто лучше пошлет стрелу и все такое прочее. Управлялись с лошадьми ловко — Ратников не раз и не два свистел в восхищении — что и понятно — кочевники все же, лет с трех на коне, а без лошади и жизни нет. Да, в степи — так. Кони там — все! И богатство, и пища, да и вообще — жизненная необходимость.
— Хэй, Амир, хэй! — сидя на белой кобылице, накрытой бело-голубым — счастливые цвета — чепраком, Ак-ханум азартно подбадривала джигитов, то и дело прикладываясь к небольшому серебряному кувшинчику, что держала на подносе стоявшая рядом управительница — старая карга Казы-Айрак, ради праздника обрядившаяся в длинный, богато расшитый жемчугом, халат густого темно-синего цвета.
— Давай, обгоняй его!
Подобные крики и без перевода понять было нетрудно.
Джигитовка закончилась победой какого-то молодого парня с плоским и невозмутим лицом, как у какого-нибудь гурона. Ну, точно — вылитый индеец, Виннету, ему бы еще и перья…
Ак-ханум спешилась и самолично поднесла молодцу фаянсовую чашу с айраном — арькой. Джигит выхлебал подношение в один присест и, утерев губы рукавом, довольно крякнул:
— Якши!
Оба — и «Виннету», и ханум, вновь вскочили на лошадей и поехали смотреть на борцов. Тут и идти-то было всего ничего — рядом, но, как уже подметил Ратников, степняки не очень-то любили ходить пешком, даже и десять шагов — а все равно на лошади проедут. Миша даже улыбнулся, вспомнив некоторых своих знакомых, — до магазина сто метров, а все равно на машине надо! Ну, что за люди? Монголы! Как есть — монголы. К тому же и насчет спиртного — очень, очень много общего.
А борцы состязались интересно! Раздевшись до пояса, кружили друг против друга, кружили, выжидая удобный момент, потом — раз! И один из соперников оказывался поверженным. Как-то очень уж быстро.
Потом, уже ближе к полудню, начался, собственно, пир. То, что каждый из гостей к этому времени был, так сказать, очень даже подшофе, не считалось. Подумаешь, немножко выпили, разогрелись, теперь можно было предаться кутежу и по-настоящему, чтоб небесам жарко стало!
Почетные гости конечно же скрылись в юрте ханум, и что там конкретно происходило, Михаил не видел, правда, время от времени некоторых, особенно уставших, гостей, выносили поблевать… Те облегчались, отлеживались… и снова — в юрту, а там уже пели песни. Сначала — протяжные, грустные, затем — все веселее.

— Сейчас и в пляс пойдут, — ухмыльнулся Прохор.
Невольники снова сидели за кибитками, под присмотром Кузьмы и двух юных воинов, коим еще рановато было потреблять арьку в столь безбожном количестве. Оттого воины злились и неприязненно посматривали на рабов.
— А что вы думали? — ухмыльнулся Кузьма. — Сторожа, она и есть — сторожа. Как ни старайтесь — не убежите, стрела догонит.
— А стреляют они хорошо, — вздохнул Федька. — Сам видел.
Старший братец его махнул рукой:
— Да все мы видели. Что там, осталось еще хмельное-то?
— Да есть, — Ратников улыбнулся, плеснул из бурдюка в плошку. — Что, по нраву пришлось?
— Не, не по нраву. Наши меды да квас куда лучше! А это… лошадиной пахнет.
— Так не пей!
— Хэ… не пей. А вот выпью!
— Понятно. Как говорится, на халяву и уксус сладкий, и хлорка — творог.
Михаил еще хотел что-то добавить или о чем-то спросить у Кузьмы, но не успел: в степи, за кибитками вдруг послышался стук копыт и чей-то протяжный крик, явно не праздничный… скорей, это был крик боли и ужаса.
— Глянь-ка! — привстал Ратников. — Это случаем не наш Джама скачет?
Щурясь от уже начинавшего клониться к закату солнышка, Кузьма приложил ладонь ко лбу:
— Да, это Джама. И чего он так несется-то? Арьки ему все равно не нальют — молод еще.
— Эй, гей! — на ходу кричал юный всадник. — Эй!
Наброшенная на голове тело баранья жилетка его распахнулась, с плеча стекала кровь… Немного не доскакав до кибиток, парнишка вдруг свалился в траву и застонал.
Переглянувшись, невольники бросились к нему:
— Эй, Джама! Джама!
Ратников осторожно приподнял подростка за плечи… Джама застонал. Ранен!
— Бродники! Угоняют стада… скажите ханум.
Кузьма опрометью бросился к юрте… И тотчас же оттуда выскочили все — и сама хозяйка кочевья, и ее почетные гости, включая раскрасневшегося от выпивки «Виннету».
— Бродники… — дернувшись, повторил Джама.
Ак-ханум присела рядом, что-то переспросила, затем погладила парнишку по волосам… потом резко вскочила, что-то крикнула…
Вмиг протрезвевшие джигиты живо взметнулись на лошадей. «Виннету» что-то гортанно скомандовал, построил людей… Ак-ханум тем временем забежала в юрту… и выбежала уже в блестящей кольчуге и шлеме с бармицей. Усевшись в седло, выхватила из ножен сверкающую, словно тысяча солнц, саблю, взмахнула…
И все орда умчалась, неведомо куда, в степь, и стук копыт затих, растворяясь в бескрайних просторах.
К раненому подошел какой-то старик, седой, как лунь, по знаку его невольники перенесли парня в кибитку. Джама молча терпел боль и улыбался.
— Выздоровеет, — негромко промолвил Кузьма. — Старик Акчинай — хороший лекарь.
— Дай-то бог, — Ратников пождал губы. Всем было жаль мальчишку. Снова вдруг вспомнился Артем — как-то он там, в этом непонятном и неизвестном Сарае? Впрочем, караван, наверное, еще и не добрался до тех мест. Одно хорошо — дороги там безопасные, за этим еще со времен Чингисхана зорко следит специальная — ямская — стража.
Отыскать Тему, уехать… вот, обратно сюда. А дальше? А дальше — искать людокрадов, следить — ничего другого и не остается-то. Правда, в самом крайнем случае можно попытаться добраться до Новгорода или в орденские тевтонские земли — там ведь тоже должны быть браслетики! Нужно только их найти… вернее — отыскать нужных людей. А там…
Миша вздохнул… и вздрогнул, снова услышав крики, на это раз, правда, похоже, что радостные. Ну да — вон и топот, и пыль. Возвращаются, возвращаются джигиты, недолго и ездили…
— Хэй! Хэй! Хурра-а-а-а!!!
Кузьма бросился к Ак-ханум, помог спуститься с лошади. Хозяйка выглядела раскрасневшейся и довольной.
— Бродники убежали, — вернувшись к кибиткам, с ухмылкой поведал старшой. — Не так-то много их и было, шпыней. Думали — раз пир, так все перепьются, не дюжи будут и скакать. Просчитались, одначе!
— Так что? — Ратников почесал бородку. — Отбили стада-то?
— Отбили. Быстро отбили — говорю ж, бродники сами разбежались. Просто на обратном пути пока с гостями прощались, то се…
— Понятно… Ну что, Кузьма, спать сегодня пораньше ляжем?
— Да уж поспим… всяко. — Старшой потянулся и смачно зевнул. — Там наши пленника взяли — пойду, взгляну, любопытно больно.
— И я с тобою, Кузьма, — тут же встрепенулся Миша. — Все равно не спится что-то.
Рыжебородый махнул рукой:
— Ну, пошли… Бродник-то, верно, в яме.

Пленник оказался дюжим мужиком с кудлатой непокорною бородищею и звероватым взглядом. Был он похож то ли на Стеньку Разина, то ли на известного рок-музыканта Шнура. Вел он себя, впрочем, тихо — не ругался, очами не сверкал, а лишь что-то шептал одними губами, скорее всего — молился.
Однако, вовсе не молитвы бродника привлекли пристальное внимание Миши, а его одежка: из-под распахнутого армяка торчала… нет, не рубаха с вышивкой, хотя издалека именно так и казалось… Не рубаха — футболка с надписью «Harvard University Team»!
— Платье у тебя баское! — ухмыльнулся Ратников. — Откель?
Сидевший в ямине разбойник поднял голову:
— Попить дай!
— Дам. — С дозволения Кузьмы Михаил сбегал за арькой, опустил на веревке глиняный кувшин вниз. — Пей… Ну, так откуда платье-то?
— С моря. В заливе на камнях нашел.
— Точно в заливе? Не врешь?
— А чего мне врать-то?
И в самом деле…

Гуляющие угомонились к утру, невольники как раз встали, как обычно, вместе с солнышком — в эту (и не только в эту) эпоху все так вставали.
Ратников потянулся — спина после этого чертова войлока боле-е-ела! Радикулит бы не подхватить или какой-нибудь, не дай бог, артроз.
Проснувшиеся невольники выстроились — похоже, сегодня они должны были что-то рыть.
— Эй, рыжий. — Голос молодой хозяйки кочевья прозвучал резко, словно выстрел в ночи.
— Да, моя госпожа? — Повернувшись, низко поклонился старшой.
— Этого я беру с собой. — Подъехав ближе все на той же резвой белой кобыле, Ак-ханум указала камчой на Ратникова. — Слышишь ты, урусут, побежишь рядом с моей лошадью.
Михаил поклонился, пряча улыбку:
— Слушаюсь и повинуюсь, госпожа.
— Ну, тогда вперед!
Огрев кобылу камчой, хозяйка кочевья унеслась в степь столь проворно, что Ратникову стоило немалых трудов ее догнать, хоть и бегал он быстро. Хорошо, что красавица смилостивилась, пустила лошадь шагом. По бокам ее ехали невозмутимые мальчики-воины, Миша же, как ему и было указано, зашагал рядом с юной вдовой.
— Знаешь, зачем я тебя взяла? — улыбнувшись, искоса посмотрела девушка.
— Нет, госпожа.
— Будешь меня развлекать! Путь не такой уж и близкий, а эти юноши мне надоели… к тому же они мало чего интересного могут мне рассказать.
— А куда мы едем, госпожа?
— Тебя это очень волнует? К морю.
— Славно, — улыбнулся Ратников. — Мне нравится море.
— А мне — не очень. Просто хочу выкупаться… после вчерашнего пира. А потом — поваляться в росе!
Михаил хмыкнул:
— Хорошее дело.
— Ну что ты замолчал? Рассказывай что-нибудь.
— О чем ты хочешь услышать, моя госпожа?
— Обо всем! — Ак-ханум передернула плечами. — Расскажи мне, как живут в урусутских городах? Неужели все время — на одном месте?
— Ну да, — задумчиво кивнул Михаил. — Все время — на одном. У бояр, правда, еще и за городом усадьбы есть, а у людей обычных…
— Ужас какой! Неужели же можно так — все время внутри городских стен, без простора?!
— Так и живем, госпожа.
— Я бы так не смогла. В Сарай-то приезжаю, потому что повелитель велит. Да и весело там бывает. И все же — пусть и выстроят мне дворец, а все равно в юрте жить буду.
— Это потому что ты любишь степь, госпожа. Любишь простор, волю…
— И еще — свежий шепот трав! И ветер — в лицо, и степные цветы, и синий купол неба.
— Каждому свое, — улыбнулся Ратников. — Кому-то степь, а кому-то — город.
Потом они говорили об охоте, о праздниках, в основном, конечно, рассказывала Ак-ханум, а Михаил слушал да иногда поддакивал. Девушка смеялась, дурачилась — пускала коня вскачь, оборачивалась, махала рукою. Ишь, развеселилась… впрочем, а что ей еще делать-то? Просторы — просторами, но ведь и общения иногда хочется, простого человеческого общения, и вовсе не с теми, кто уже давно примелькался, кого и без того, как облупленных, знаешь.
Так, незаметно, добрались и до моря — оно встало, казалось, прямо из трав, такое же бескрайнее, как и степь, как небо.
— Ждите здесь!
Спрыгнув с коня, Ак-ханум быстро разделась, ничуть не стесняясь, и, смеясь, побежала к воде… вот, взвизгнув, присела… нырнула… окатилась водою, поплыла. Потом выбралась на песчаную косу, встала, подставив тело солнцу, красивая, как фея утренних зорь. Жаль, далековато встала, не все подробности рассмотришь…
Подумав так, Ратников устыдился подобного цинизма и, отвернувшись, стал смотреть совершенно в другую сторону, в степь, в блеклое небо с черными крапинками птиц. Прямо над ухом зажужжал откуда-то прилетевший шмель, вот исчез, улетел куда-то по своим делам… ан, нет — звук остался.
Михаил помахал рукой и вдруг замер, ощутив, что звук-то доносился откуда издали! Обернулся к морю и увидел… шхуну! Небольшое одномачтовое суденышко, опустив паруса ввиду полного штиля, неспешно шло на моторе, оставляя после себя след грязно-белой пены! Шхуна, черт побери! Или, как она там называется, — моторный бот? Да как бы не называлось — не для тринадцатого века кораблик.
От излучины, от лукоморья, к шхуне направлялась лодка. Откуда она взялась, Миша так и не понял, скорее всего — из-за мыса. В лодке сидели двое… нет, трое! И третьей была Ак-ханум! Вот девчонка дернулась… да-а-а — похоже, ее затащили насильно. А вот не купайся голой… хотя, с другой стороны, до изобретения купальников еще очень и очень долго.
Ратников взволнованно подбежал к воинам:
— Эй, куда смотрите, разини?!
Куда-куда… куда и он — в степь. Не положено им было на раздетую госпожу смотреть — вот они и не смотрели, идиоты стеснительные. Нет, чтоб во все глаза пялиться, глядишь — и лодку, и кораблик этот вовремя бы заметили. А теперь что? В стойбище без хозяйки не явишься — хребет точно сломают, а в степи тоже лихих людишек хватает.
Черт! Это ж надо… все, считай что на мази было. Еще б немного — поехали бы в Сарай, там бы отыскали Темку… Эх!
Ага, вот лодка ткнулась в борт шхуны… Активно дергающуюся пленницу передали на палубу… Опа! Двинули по лицу, сволочи! Куда-то потащили… видно, бросили в каюту или в трюм.
Вновь затарахтел двигатель. Уходят, что ли? Да уж, невезуха — уходят… Впрочем, кажется, недалеко.
Подойдя ближе к косе, шхуна застопорила ход и бросила якорь метрах в двадцати от берега.
— Эй, вы, а ну — цыц!!! — Ратников резко приструнил бросившихся было в воду воинов. — Перестреляют вас, как куропаток… вернее — как рыбин. Русский знает кто?
— Я, бачка! — Обернулся один из парней, постарше и, видать, поумнее других.
— Тамбовский волк тебе бачка, — внимательно вглядываясь в морскую гладь, Михаил усмехнулся. — Во-он тот большой камень на косе видите?
— Камень? Да, да.
— Плаваете хорошо?
— Плавать? Совсем нет, бачка.
— Это плохо. Ладно, от того камня сможете в лиходеев стрелой попасть?
— Стрелой? — Воины переглянулись и радостно закивали — мол, не вопрос.
— Тогда вот что — незаметно туда проберитесь. Так, чтоб вас с корабля не видели… не знаю даже, как.
— Не увидят, — заверил парень. — Мы за лошадь прятаться. Пусть там думать — дикий табун.
— Якши… — Миша довольно кивнул. — Тогда вперед, не стойте. Ну, а я уж — вплавь.
И улыбнулся, глядя, как парни, свесившись по бокам седел, пустили коней вскачь. Действительно, со стороны — полное впечатление, что одни лошади мчатся. Молодцы, джигиты! И, самое главное, что они сейчас его, Михаила, послушались, не стали артачиться, выступать. Не глупые, да — понимали, что в подобной гнилой ситуации надо ловить любой, даже самый завалящий, шанс. Впрочем, Ратников отнюдь не считал себя завалящим. Тем более очень хотелось узнать — что там, на шхуне? А вдруг, да и браслетик отыщется? Да и девчонку, честно говоря, было жалко. Что они там с ней сделают? А все, что угодно.
Таясь за кустами, Михаил пробрался по берегу как можно ближе к стоящему на якоре кораблю. Присмотрелся — палуба была чистой — и, не раздумывая, бросился в воду, поплыл — самое главное было сейчас добраться до судна, чтоб не заметили.
Быстрее, быстрей… Ага! Есть.
По светло-серому борту, на скуле, тянулись белые буквы — «Эспаньола». Стивенсона начитались, романтики хреновы…
Ухватившись руками за якорную цепь, Ратников подтянулся и, оказавшись на палубе, затаился за небольшой надстройкой, скрывавшей вход в трюм или в машинное отделение. Да-а, и в самом деле, назвать это суденышко шхуной можно было бы лишь с большой натяжкой. Скорее, мотобот или даже шестивесельный ял, только что — с настланной палубой и мотором, короче — клуб и художественная самодеятельность или моделист-конструктор.
Прислушиваясь, Ратников наморщил нос — откуда-то вдруг сильно пахнуло соляркой, и тут же из трюма — машинного отделения? — донеслись приглушенные голоса. А вот и чья-то голова показалась:
— Аслан! Эй, Аслан! Говорил же — сальники менять придется. Теперь точно — до вечера встанем.
— Стоять можем и до вечера… — В кормовой надстройке резко распахнулась дверь. — Главное — товар не упустить.
— Да не упустим. Слышь, Аслан… мы кое-какие детали на палубу вытащим, промоем соляркой, а то там, в машинном, духота невыносимая.
— Промывайте. Только смотрите не курите рядом, а то на хрен разнесете тут все.
Из каюты донесся приглушенный стон, явно женский… Миша скрипнул зубами.
— Ладно, делайте… Пойду пока дикаркой займусь, а то Фосген один не справится.
— Ишь, дикаркой… — завистливо произнесли под палубой. — Слышь, Палыч, они сейчас там девку пялят. Вот бы нам дали попробовать!
— Ага… догонят и еще дадут. Давай, Кешка, не зуди — работай. До вечера еще много чего надобно сделать.
В каюте снова застонали… А вот вдруг послышался смех. Неприятный такой, скорее даже — гогот.
Ратников проскользнул к двери, подхватил валявшийся у борта лом…
— Ах ты ж сука! Ты ж его грохнула, тварь! Фосген, эй, Фосген, ты че? Ну, я тебя сейчас, падла дикая, приласкаю…
Миша успел вовремя — здоровенный, голый по пояс бугай, заросший густой серовато-коричневой шерстью, как раз размахнулся, явно намереваясь ударить пленницу, привязанную за руки и ноги к койке. Меж ногами девушки, безжизненно опустил голову какой-то ферт со спущенными штанами и в рваной полосатой майке… Ак-ханум наверняка переломала ему шею бедрами, чем теперь и возмущался шерстнатый Аслан, правда, возмущался недолго — Ратников вовсе не собирался с ним миндальничать, тут же проломив ломиком башку.
Удивленно крякнув, похотливец рухнул под койку, и Миша, достав торчавший за поясом незадачливого насильника нож, проворно освободил пленницу.
— Ты вовремя, урусут, — улыбнулась та. — Дай нож, я вырежу остальных!
— Боюсь, они могут быть вооружены, моя госпожа.
— Оружны? Тем хуже для них. — Степная красавица сверкнула очами.
Ох, как она была сейчас красива, какое желание вызывала! Крутые бедра, упругая грудь, растрепанные медные волосы… и пылающие ненавистью глаза!
Бегло осмотрев каюту — уж что успел, Михаил вслед за своей юной госпожой выбежал на палубу… увидев, как шустро юркнула в трюм чья-то выглянувшая было фигура.
— Тут чужаки! Давай наган, Палыч!
Бабах! Бабах! Доски палубы вспучились под ногами от пуль.
— Не пори горячку, Кастет! Сейчас поглядим… чего там.
Бух! И снова выстрелы.
И наглый, донесшийся снизу смех:
— Ничо, суки! Пуль у нас хватит.
— Уходи! — Ратников взял девушку за руку. — Быстро!
— А ты?
— А я задержусь чуток… Прыгай, кому говорю? Прыгай!
Без всякого почтения схватив девчонку в охапку, Михаил выбросил ее в море и издевательски помахал рукой:
— Плыви, краса моя! Еще увидимся.
И тут же присел: кто-то снова высунулся из трюма, на этот раз выпустив автоматную очередь!
Однако…
Наверное, автоматчик задел бы Ратникова, и все стало бы гораздо хуже, если бы не прятавшиеся на скале лучники, поразившие стрелка в руку. Слышно было, как тот орал:
— Ай, Палыч… Чуть руку не продырявили, сволочи.
— Дай-ка сюда машинку, Кешка… Ничего, не канючь — прорвемся. А ну, прикрой…
И снова очередь!
И снова — стрела.
— Ишь, суки, садят… Индейцы проклятые.
Мише, конечно, очень хотелось перешерстить сейчас весь этот кораблик. Однако нужно было еще отыскать Тему, а геройствовать уж потом. Обернувшись, он помахал рукой лучникам, еще раз указав на надстройку… В ответ кто-то поднял руку — ага, поняли, значит. Можно надеяться, стрелков на палубу не выпустят, а раз так…
В три прыжка Ратников снова оказался в каюте, теперь уже осматриваясь куда более внимательнее, нежели прежде.
Узкая койка, на ней и под ней — трупы… Хотя нет, тот, с проломленной башкой, вроде бы дышит. Черт с ним… Что тут еще есть? Полка на стене, какая-то до неузнаваемости засиженная мухами гравюра, привинченная к полу тумбочка. А в ней что? Жаль, не револьвер — какие-то сапоги, миски, консервы… книжка — «Лоции Азовского моря», «Госметеоиздат», 1946 год.
Консервы… Хо! «Юнайтед Стейтс», однако. Свиная тушенка, говядина… Яичный порошок. Нож — финка с наборной плексигласовой ручкой — явно самодельный, говорят, такие «мастырят» на зонах. Больше ничего интересного.
Черт! Снова выстрелы…
Так и стрел не напасешься… Бабах!!!
Миша едва успел зажать ладонями уши — вот это бабахнуло! Вот это приложило! Скрывавшиеся в трюме гопники, похоже, не придумали больше ничего лучшего, как швырнуть в каюту гранату, рискуя утопить свое суденышко! Ну, придурки… Однако, если б кинули поточнее… если б им дали кинуть…
Да ну вас к черту, ребята!
Выскочив на палубу, молодой человек перевалился через борт и нырнул в воду, старясь вынырнуть как можно дальше от корабля.
Вынырнул, отдышался, поплыл… Как раз к камню!
Джигиты ждали там, а с ними и Ак-ханум, уже накинувшая чей-то халат.
— Что там такое?
— Уходим. И побыстрее. Там — демоны.
— Я уже поняла, что демоны, — задумчиво усмехнулась краса степей. — И все же они смертны. Впрочем, хорошо, что Господь дал нам степи, а не море. Уходим.
На шхуне запустили двигатель. Ага, выбрались все-таки, сволочи. Вот выбрали якорь… Отвалили, разворачиваясь курсом в открытое море. «Эспаньола», блин… Пираты недорезанные. Впрочем, этим парням сейчас несладко пришлось. Один — труп, второй — раненый.
Проводив тающую в морской дымке шхуну глазами, джигиты вскочили на коней и вслед за своей госпожой неспешно направились в степь.
Ратников, как и раньше, шагал возле лошади Ак-ханум.
— Я в долгу перед тобой, — вскользь заметила девушка. Потом усмехнулась, кивнула на воинов: — И все они — тоже. Если б со мной что случилось, им бы переломали хребты.
— И тебе их не жалко?
— Жалко. Но таков уж обычай. Все забываю спросить… как тебя зовут, раб? Впрочем… отныне ты больше не раб! И можешь идти, куда хочешь.
— Ты меня гонишь, моя госпожа?
— О, нет, я не такая неблагодарная, как ты почему-то думаешь! Конечно же оставайся в нашем кочевье. Но свободным, не рабом.
— Благодарю тебя, моя госпожа!
— Так ты не сказал свое имя.
— Михаил.
— Михаил? Надо же, как Святой Михаил Архангел. Я позову тебя сегодня в свою юрту… вовсе не за тем, о чем ты, может быть, думаешь.
— Да ничего я такого не думаю, госпожа.

Владычица сдержала свое слово — вечером прислала служанку. К этому времени уже все кочевье знало — урус Михаил больше не раб, а свободный воин. Отнеслись с уважением, особенно те молодые парнишки, что едва не проворонили свою госпожу. Старший из них, четырнадцатилетний Утчигин, улучив момент, отвел бывшего невольника в сторону:
— Михаил, брат наш. Мы — я, Уриу, Джангазак и Карнай — мы все хотеть угощать тебя арька!
— А вам уже можно пить?
— Нет, но… сейчас можно. Госпожа разрешила.
— Ну, раз сама госпожа… Ладно, уж не буду ссылаться на то, что не спаиваю подростков. Сегодня я иду к госпоже… а вот завтра вечером и посидим. Где только?
— Там. За кибитками. Я покажу.

Владычица Ак-ханум встретила Ратникова приветливо — ну, еще бы! Угостила арькой из золотой чаши, выпила и сама, не без этого, потом горделиво отдернула занавеску, указав на разложенное на кошме платье — ярко-голубой, с серебристой тесьмою, халат «дэли» и белую войлочную шапку.
— Бери, это твое!
— Ты даришь мне халат и шапку, моя госпожа?
— Дарю. Ну, одевай же! Примерь! И никогда больше не ходи в обносках.
— Красивая одежда. — Михаил живенько облачился в халат, подпоясался желтым — тоже подаренным — поясом, приосанился. — Ну чем я не князь?
— Князь! — Ак-ханум захохотала. — Такой дэли стоит дюжину лошадей — целый табун. Теперь многие в Сарае будут снимать перед тобой шапки. Ты же поедешь со мною в Сарай?
— Если ты позовешь меня, госпожа. Что ж… благодарю за подарок… обмыть бы надо, чтоб хорошо носился.
— Обмыть? Не поняла…
— Ну, арьки выпить.
— А, вот ты про что. Ну конечно же, выпьем, — юная вдовушка согласилась более чем охотно.
А выпив, порозовела, распарилась… и вот уже скинула свой дэли, оставшись в одних шальварах…
Ах, ну как тут удержишься, когда сидит рядом такая вот краса, сверкает глазищами… да еще — полуголая.
— Поцелуй меня в грудь… — наклонившись, тихо произнесла Ак-ханум. — И если хочешь — в губы…

Глава 7
Осень 1245 года. Улус Джучи
ИЗРАЗЦЫ ИЗ САМАРКАНДА

Ты лети с дороги, птица,
Зверь, с дороги уходи, —
Видишь, облако клубится,
Кони мчатся впереди!

Михаил Рудерман.
Песня о тачанке

Справа синели горы, слева, за желтым океаном трав, виднелась широкая протока — Маныч — с низкими, заросшими камышом и рогозом, берегами. Широкая дорога, наезженная тысячами повозок, натоптанная тысячами коней и пеших, тянулась вдоль протоки к югу, и у самых горных отрогов резко поворачивала на восток, к великой реке Итиль, где вот уже несколько лет строилась, шумела базарами и многолюдством, сверкала куполами мечетей и церквей величественная и богатая ордынская столица — Сарай. Туда и держал путь караван хаджи-тарханского купца Ичибея, а следом за ним неспешно двигалась и орда красавицы Ак-ханум, владетельной госпожи из старинного и знатного найманского рода.
Приземистые монгольские лошадки не знали усталости, да никто их и не торопил, все равно, запряженные в кибитки волы тащили свой груз слишком медленно. Так ведь и некуда было спешить — выехали-то загодя, могли бы еще подождать, да пришла весть о караване торговца Ичибея — вместе-то ехать куда веселей, к тому же, несмотря на все усилия Бату-хана, здесь, на степных дорожках, еще пошаливали бродники да спускались с гор за зипунами дикие никому неизвестные племена, про которые всерьез поговаривали, будто они людоеды. Орда Ак-ханум, увы, была вовсе не так велика и могуча, чтоб игнорировать все эти факты, и, конечно же, явилось большой удачей двинуться в путь вместе с богатым и хорошо охраняемым караваном известного многим в улусе купца. Хорошо — вовремя о нем узнали. Впрочем, в кочевьях новости распространяются быстро, недаром старики говорили, будто вся степь — это одно большое ухо!
Михаил тронул поводья коня — смирной такой лошадки, недавно подаренной госпожой, нагнал юных воинов — Утчигина, Уриу, Джангазака, Карная — с ними и поехал дальше, зорко посматривая по сторонам. Сейчас, поутру, Утчигин и его парни караулили, их была очередь. Ну и Ратников с ними, а с кем же еще-то? Взрослые джигиты его все еще сторонились, презирали, как же — бывший раб! А вот Утчигиновы парни, совсем наоборот, — добро помнили. Не Михаил бы, так лежать им с перебитыми хребтами на корм волкам!
Конечно, еще Ак-ханум пыталась научить его тюркской речи, за то же самое взялся и Утчигин, и дело потихоньку продвигалось, бывший раб уже выучил несколько фраз и понимал многие слова, пока что из самых простых: земля, степь, войско.
Русские пленники — братья Прохор с Федькой — с ним теперь не общались, наверное, считали предателем, да и черт-то с ними, пускай хоть кем считают. С рыжебородым Кузьмой тоже больше не выходило поговорить по душам — сей хитроватый мужичок теперь откровенно заискивал, улыбался без дела да постоянно кланялся:
— Ай, господин, ах, господин, ох…
И тоже — черт с ним, чай, детей друг у друга не крестить, да и недолго уже оставалось ехать, Утчигин сказал — еще три дневных перехода, а там — и Итиль. Славным парнем оказался этот Утчигин — немногословный, со смуглым непроницаемым лицом дикаря и добрым сердцем, он пользовался непререкаемым авторитетом у молодежи — этих вот почти что детей: Уриу, Джангазака, Карная. Уж эти-то любили поболтать, хлебом не корми, все смеялись, друг друга подначивали, аж чуть не до драк доходило. Утчигин в таких случаях грозил кулаком — цыц, сойки лупоглазые! «Лупоглазые сойки» в ответ смеялись, однако слушались, успокаивались.
Пользуясь случаем, Ратников все расспрашивал по пути: большой ли у госпожи дворец, много ли в нем слуг, с кем она в Сарае общается, к кому ходит в гости.
— Раньше ни к кому не ходила — старый князь не пускал, а теперь, как приедет, сразу гостей назовет, да и сама поедет, — неспешно отвечал Утчигин. — Многие нашу госпожу любят, даже и те, что куда выше ее стоят. А что ж ее не любить? Молодая, веселая, в свары чужие не лезет — зиму в Сарае переживет, а по весне обратно в степь. А дворца у нее никакого не было — всегда юрту во дворе разбивали, вот сейчас только, к этой осени, говорят, выстроили дворец. Приказ великого хана! Ну, а как же — знатной и самостоятельной женщине, конечно, положен дворец. Эх… — Юноша вдруг прищурился, искоса посмотрев на Мишу.
— Ты чего? — удивился тот. — Что на мне такого-то?
— Дэли твой уж больно красотою в глаза бьет.
— Ты знаешь, кто подарил…
— Знаю.
Да уж, многие Ратникову из-за халата завидовали, причем очень даже откровенно и не стесняясь. Даже, казалось бы, вполне взрослые состоявшиеся джигиты-батыры. Подъезжали, трогали материю, восхищенно цокали языками, да, поглядывая на госпожу, качали головами — непонятно, то ли одобряли ее поступок, то ли совершенно наоборот.
Халат и в самом деле выглядел чрезвычайно нарядно и богато — небесно-голубой, с серебристой вышивкой, он и Мише-то радовал глаз, хоть Ратников по натуре и не был тряпичником.
И конечно же такой дорогой подарок требовал соответствующего обращения — Михаил старался его беречь, зря не пачкать — даже на ночь снимал, складывал аккуратненько и, ночуя под кибиткой на сене, укрывался старой кошмой.
— У меня тоже такой дэли есть, — не выдержав, однажды похвастался Утчигин. — Конечно, не такой богатый, как твой… но немногим хуже.
— А что ж ты его не носишь?
— А зачем? В Сарае одену.
Ратников лишь махнул рукой и расхохотался: логично, в общем-то.
— Смотри, Шитгай скачет! — показал камчой Утчигин. — Небось, сейчас скажет, чтоб с утра во-он ту горушку проверили. Как будто больше некому!
— Воины должны безропотно повиноваться своим командирам, — процитировал «Ясу» Михаил.
Его собеседник ухмыльнулся:
— Ишь, ты — помнишь, чему учил. Все так, но… сам посуди, надоело уже: как арьку пить — так еще малы, а как каждый день грязи мерить — так в самый раз.
— Хэй, гэй, Утчигин! — осадив коня, десятник Шитгай — здоровенный, с заплывшими жиром щеками, детина — поздоровался с воинами, Ратникову же едва кивнул — презирал, это было видно.
— Славно ли спал, Шитгай-эгэ? Жирны ли бараны в твоей отаре?
— Слава великому Тенгри и Иисусу Христу, — толстяк благоговейно посмотрел в небо. — Вот что, Утчигин, выйди-ка завтра со своими с утра, проверь вон ту сопку. Мы как раз возле нее заночуем… — Тут десятник наконец соизволил посмотреть на Ратникова: — И ты, Мисаил, помоги нашим.
Молодой человек ухмыльнулся:
— Да уж не оставлю.
Шитгай улыбнулся:
— Ну, договорились — поскачу других проверять. А вы будьте начеку — бродяг нынче много, как бы не украли что-нибудь.
И в самом деле, прослышав про караван, кто только за ним не пошел! Какие-то непонятные артельщики — то ли плотники, то ли каменщики, паломники, нищие дервиши из Дербента, даже — как подозревал Ратников — беглые рабы. Все шли в Сарай — зимовать куда как легче в большом и богатом городе, нежели в нищем кочевье в степи.
Поскрипывали колеса. Неспешно катились повозки, и правившие ими женщины неумолчно тянули какую-то однообразно унылую, бесконечную, как сама степь, песню — этакий кочевой блюз.

Как и предполагал десятник Шитгай, на ночлег остановились у сопки — горного отрога, густо поросшего «зеленкой» и, верно, таившего в себе немало опасностей в виде вороватого и разбойного люда, до поры — до времени скрывавшегося под сенью кустов и деревьев.
Плотно поужинав, полегли спать — Ратников, как всегда, со своим арьергардом — под кибиткой, аккуратно сложив халат. Уснули сразу, как только стемнело, — дорога все же выматывала. Вокруг лагеря горели сторожевые костры, а в темном небе сияли звезды, и узкий серп месяца, покачиваясь, отражался в черных водах ручья.
Улус Джучи — так именовались все эти земли, широкой полосой степи тянувшиеся аж до самого Иртыша, от русских княжеств на западе до южных касожских гор. Вот эта конкретная местность, по которой сейчас шла орда, считалась улусом Берке — родного брата великого Бату-хана, чей родовой удел — улус — раскинулся на другом берегу Итиля до самых Уральских гор, или, как их именовали русские — Камня. А где-то далеко-далеко, в Каракоруме, сидел верховный хан — Гуюк, остро ненавидевший Бату, платившего ему той же «любовью». Такие вот были интриги — и это только то, что знали в степи все.
Ратников проснулся еще засветло. Утчигин тронул его за плечо:
— Вставай, Мисаил! Пора.
Все остальные уже поднялись, и Миша потянулся к халату… вместо которого на соломе лежало какое-то жуткое рубище!
— Дьявол разрази!
— Что такое, друг? Что ты ругаешься?
— Халат, блин…
— Какой блин?
— Да подарок мой украли!
— Э-э-э, — поняв, в чем дело, сокрушенно покачал головой Утчигин. — Говорил тебе — прямо в дэли спи. Это, верно, бродники… тут сейчас всякого худого народу много!
— А мы-то как не заметили?
— О, бродники так хитры… не заметишь! В прошлое лето овец отару свели — ни одна собака не шелохнулась! А ты говоришь — халат.
Ругая себя за разгильдяйство, Ратников накинул на плечи предложенный сердобольным Утчигином армячишко, сунул за пояс кинжал и, прихватив короткое копьецо, взобрался на лошадь.
— Поехали, — махнул рукой старшой. — Во-он по тому распадку промчимся, глянем, что к чему, да назад — догонять орду.
Так и сделали, пустив лошадей вскачь. Промчались распадком, взобрались на кручу, глянули — никого, обратно поскакали другой дорогой, небольшим ущельем… Там-то, в кустах, Утчигин и увидел кое-что… Взвил на дыбы коня, оглянулся:
— Мисаиле, смотри-ка!
Да Ратников и сам уже увидел — халат. Его голубой, с серебристым узорочьем дэли. На каком-то страшном бомже! Бомж, правда, был мертвее мертвого — лежал себе спокойненько на спине, с торчащей в груди стрелой.
— Теплый еще, — спешившись, потрогал Уриу. — Во-он с той скалы били. Сейчас уж скрылись давно.
Придерживая лошадь, Утчигин вдруг неожиданно улыбнулся:
— Ну вот, друже, и нашелся твой халат, забирай.
Ратников пожал плечами без всякой брезгливости — ну, конечно, забрать, такими подарками не разбрасываются.
А Утчигин вдруг покачал голвой:
— Э-э, Мисаил. А это ведь в тебя стреляли!
— В меня?!
— Ну, кому нужен какой-то бродяга? Ты посмотри, с него даже халат не сняли. Не-ет, думали, что там лежишь ты.
— Может быть, ты и прав, — молодой человек пожал плечами. — Однако кому это надо-то?
— У настоящего багатура всегда много врагов.
В общем, убедил парень, и дальше уж Ратников ехал с опаскою. Прямо в халате теперь и спал, не снимая, впрочем — тут все так делали. Врагов… нет, пожалуй, враги у него здесь еще наморозиться не успели. А вот завистники…

Дорога постепенно становилась все шире, синие горы остались далеко позади, вновь потянулись бескрайние, местами тронутые солончаком, степи. То и дело налетали ветра, приносили горький запах полыни и пряных трав, бросали под копыта коней шарики перекати-поля. Все чаще стали попадаться красивые каменные столбы — отмечали расстояние, да и ночевали уже не в степи, а на дорожных станциях — «ямах», представлявших собой нечто вроде небольших поселочков с гарнизоном, обширным постоялым двором и конюшней, — там всегда держали наготове свежих лошадей для ханских гонцов и почты. Заведовал всем этим особый человек — ям-баши, с готовностью предоставлявший путникам все необходимое, и не за столь уж тяжелую плату.
В караван-сарае ночевали, естественно, госпожа Ак-ханум и ее наиболее знатные воины, все же остальные, включая парней Утчигина и Ратникова, теснились во дворе, рядом. Купив хвороста, раскладывали костры, готовили пищу, за отдельную плату можно было отведать и местной стряпни, и даже — женщин, из числа имевшихся для определенного рода услуг — на взгляд Михаила, в большинстве своем — грязных и страшных. Впрочем, молодых багатуров прельщали и такие. Правда, Утчигиновы ребята и для этого были еще слишком юны и со всепоглощающей страстью отдавались игре в кости. Они и раньше-то это дело любили, сражались между собой с азартом, а уж здесь, так сказать — ближе к цивилизации…
Тем более в одном из караван-сараев оказался такой же азартный служка. О, как он бросал кости, как вертел в руках игорный стаканчик, как что-то приговаривал, поминутно призывая Аллаха… Как ругался, когда бросок явно выходил не очень:
— Э, шяйтан! Ихх!
Парни играли с ним целую ночь — даже спали по очереди — и надо же, степнякам везло, служка проигрался вдрызг, даже кафтанишко с себя скинул, а потом… Что было потом, Михаил не помнил — заснул, а когда проснулся, все уже собирались в путь.
Одернув халат, Ратников посмотрел на своих попутчиков — похоже, все остались при своих… ан нет, в переметных сумах у самого азартного — Джангазака — явно что-то звенело.
— Злато-серебро выиграл? — ухмыльнулся Миша.
— Э, какое там злато! — презрительно отмахнулся Утчигин. — Медь. Но так, на рабыню хватит… какую-нибудь худую и не очень красивую. Ха! А этот черт караванщик ближе к утру у десятника Шитгая две лошади выиграл!
— Две лошади! — Михаил ахнул. — Ну, ничего себе! Вот ведь — переменчиво игорное счастье. А ну, давай, давай, Джангазак — хвастай! Видим ведь, что не терпится.
Джангазак, скуластый, ничем не примечательный парнишка, выслушав Утчигина, растянул губы в улыбке, аж до самых ушей.
— Якши! — сказал. — Якши.
И, развязав переметную суму, зачерпнул горстью…
— Смотрите, э!
Яркое утреннее солнце, упав на медяшки, зажгло чистым золотом, так, что Ратников даже прищурился. Потом, заметив вдруг кое-что, протянул руку… Какая-то знакомая монетка… Еще бы не знакомая! Российские десять рублей!!! А вот еще — пять.
— Это что же, ты все у караванщика выиграл?
— У ямского служки.
— Ах… а как бы его увидать? Просто хочу спросить кое-что.
— Так беги скорей, пока не уехали! Вон он, у летней кухни сидит, зовут — Хасан.
Миг — и Ратников оказался рядом:
— Мир тебе, уважаемый.
— И тебя да благословит Аллах.
— Хочу спросить… воспросить… спрашивать…
— Говори по-своему, вах! Я урусутскую речь понимаю.
— Вот эта монетка, — Михаил подкинул на ладони на время выпрошенный у Джангазака «десярик». — Откуда она, не помнишь?
— Эта — новая, — глянув, ямской служка кивнул. — Я всегда новую мелочь — медяхи всякие — на отдельное блюдо кладу, мне хозяин ими и платит. Вчера вот, до вас, караванщики Эльчи-бея ночевали, расплачивались. Так эти медяшки — от них.
— Точно — от них? — переспросил Ратников.
— А больше никого тут и не было!
— Так-та-ак… Значит, Эльчи-бей. А кто такой этот Эльчи-бей?
— Вах, а ты не знаешь? — Хасан, похоже, сильно удивился. — Это же самый богатый работорговец в Сарае! Уважаемый человек, его сам хан знает.
— Надо же, сам хан! И что же, Эльчи-бей этой мелочью расплачивался?
— Не сам. Говорю же — люди его. Иштым-приказчик — он в этот раз караван вел.
— Ах, приказчик, — задумчиво протянул Михаил. — Приказчик Иштым. И что же, Иштым этот частенько по этой дороге ездит?
— Да бывает. Э, смешно — все рабов в Сарай везут, а этот — иногда из Сарая!
Поблагодарив служку, Ратников вскочил на лошадь и кинулся догонять орду, на ходу переваривая только что полученные сведения. Весьма, между прочим, интересные. Значит, Иштым — приказчик знаменитого купца Эльчи-бея… Купец тоже при делах? Или это только приказчика бизнес? А черт его… Точно сейчас и не скажешь.

Сарай показался еще издали, величаво выплыв зеленью садов, могучими башнями, разноцветными куполами дворцов и храмов. Огромный и многолюдный, он раскинулся на левом берегу Итиля, за перевозом, заставляя путников замереть в немом восхищении, преклоненных перед этой неземной красотой. Широкие, мощенные желтым кирпичом улицы, великолепные дворцы, украшенные изразцами храмы — мечети, синагоги, церкви — казалось, не было такой религии, которой бы не нашлось места на главных площадях ордынской столицы. Тут и там били фонтаны, у многочисленных колодцев и лавок судачили меж собой горожане, в большинстве своем — булгары, иранцы, арабы, но попадалось много и русских, точнее — людей чисто европейского облика.
Когда плыли на перевозе — на настиле из толстых досок по десяти лодкам уместилась почти вся орда красавицы Ак-ханум, — Ратников даже не мог охватить взглядом весь город и был просто сражен открывшимся перед глазами великолепием. Такого он не ожидал! Хотя повидал и Великий Новгород, и Псков, но… эти действительно красивые русские города терялись, словно сироты, перед великолепием и многолюдством ордынской столицы! Сколько здесь всего было знакомого! Шумная людская толпа, одетые строительными лесами здания, родные до боли лица гастарбайтеров-азиатов. Впрочем, в числе последних много было и русских — по-русски и перекрикивались:
— Эй, Еропша, раствор давай!
— Дак щас, дядько Егор.
— Я те дам — щас! Быстрее давай, поворачивайся, чай, не у себя в деревне!
— Эй, работнички! Пирогов не хотите ли?
— А с чем у тя пироги-то?
— Да рыбники. С визигою, сомовики, со стерлядкою.
— А что просишь?
— Да недорого, хоть пару бусин.
— Инда, давай, пожалуй, со стерлядкою. И сбитенщика еще кликни аль водоноса.
— Так водоноса покричать или сбитенщика?
А вот провели рабов — грязных, изможденных, одетых в какие-то уму невообразимые лохмотья! То ли ров их вели рыть, то ли таскать тяжелые камни — бог весть, только выглядели бедолаги — краше в гроб кладут.
— Эльчи-бея невольники, — обернувшись в седле, сквозь зубы пояснил Утчигин. — Он на откуп строительство укреплений взял.
— А это что там за суда? — Ратников показал рукой на причалы. — Гавань?
— Да, торговая гавань, — покивал юноша. — По морю с Дербентом торг ведут, с персами, с городищами по Яику-реке. Ну и тут, вверх по Итилю. Говорят, тут когда-то богатые булгарские города были… потом их наши сожгли. Нынче что-то отстроилось, что-то нет…
— Поня-атно. А где наша госпожа живет?
— Долго еще. На самой окраине.
— Бедолага!
— Почему бедолага? Очень даже удобно, захотел — откочевал в степь. Так все монголы делают.
Дивные ограды, сады, дворцы и строительные леса тянулись по всему городу, в общем-то, довольно обширному, можно даже сказать — вольготному. Тут и там виднелись корчмы, у которых были устроены коновязи и ясли для кормления лошадей. При более внимательном рассмотрении архитектура производила впечатление некоторой эклектичности: типично восточные закрытые дворики и приемистые, с плоскими крышами, дома соседствовали с витиеватыми дворцами, даже с хоромами в русском стиле, из-за которых выглядывал золоченый купол каменной православной церкви.
Завидев церковь, рыжебородый Кузьма соскочил с лошади и, широко перекрестив лоб, поклонился. Ратников тоже перекрестился, попросив у Господа помощи во всех делах.
И тут же, вскинув глаза, поймал на себе внимательный взгляд Ак-ханум. Улыбнулся… степная принцесса тоже отозвалась улыбкой. Не забыла…
Стоявшие почти что впритык друг к другу дома постепенно сменились обширными садами и пустошами, средь которых — опять-таки вольготно! — раскинулись усадьбы ордынской знати — высокие ограды, тенистые дворы с фонтанами, двухэтажные каменные дома-дворцы.
К одному из таких дворищ и свернули.
— Эй, отворяй ворота! — еще издали закричал Кузьма. — Госпожа хозяйка домой едет!
Их, видно, давно уже ждали. Нет, не именно в этот день, а все равно — поджидали, это было заметно: и ворота сразу же распахнулись, и вся челядь выбежала во двор — встречать да кланяться.
— Вай, госпожа! Вай!
Особенно усердствовал некий молодец в сером тюрбане и с крашенной хною бородкой. Весь такой энергичный, кругленький, взгляд хитроватый, как у барышника или работника какой-нибудь российской госкорпорации, — ясно, что ворюга, однако поди-ка, схвати за руку!
— Вай, госпожа, какое счастье видеть тебя сейчас. Ах, какое счастье!
— Это кто еще? — спешиваясь, спросил Михаил.
— Это Рахман, управитель, — пояснил Утчигин, привязав коня. — Очень надежный и знающий человек. Без таких в городе пропадешь!
— Ну да, ну да, — Миша скептически ухмыльнулся. — Очень надежный. А что, под ним все домашняя челядь ходит?
— Под ним.
— А это, я так понимаю, дворец?
Обычный, сложенный из квадратных глиняных кирпичей, дом в два этажа и под плоской крышей напоминал простую небогатую дачу, впрочем, был достаточно просторным, при желании в покоях могли спокойно разместиться все багатуры орды Ак-ханум, судя по всему, пока явно не горевшие особым желанием приобщиться к городской жизни. В обширном саду, огороженном высокой оградой, меж деревьями уже ставили кибитки и юрты — кочевая знать даже на зимовке, в городе, не очень-то желала расставаться с привычным укладом жизни.
Миша все высматривал Артема, все представлял, как паренек удивится, обрадуется, услыхав вдруг вот здесь, среди всего этого безобразия, такой родной и близкий голос — «Тема!».
Да, невольников на усадьбе Ак-ханум было предостаточно. Вот только Тема… Что-то Ратников его никак не мог увидеть.
Наконец не выдержал, подошел, спросил у Рахмана.
— Урусутский мальчик? Смешной? — управитель почти свободно перешел на русский. — Нет, не было. Каких-то мальчиков из степи отправляли, да… но их, говорят, продали по пути… или сами они убежали.
Рахман говорил так честно, улыбался так льстиво и с такой готовностью услужить хлопал глазами, что Михаил сразу же понял — врет! Что ж, надо было прижать на чем-то этого черта, иного выхода сейчас пока просто не усматривалось.
— Мисаиле! — подбежав, низко поклонился Кузьма. — Госпожа тебе требует. Говорит, чтоб ты посмотрел.
— Якши, — Ратников потуже затянул пояс. — Идем, посмотрим.
Вслед за рыжебородым он поднялся по широким ступенькам в дом, прошел анфиладой комнат, поднялся по резной деревянной лестнице в спальню. Ох, и хоромы же были! Изнутри еще просторнее чем кажется снаружи. Впрочем, ордынская знать тесноты не терпела.
Остановившись у распахнутой двери, молодой человек галантно кашлянул:
— Звала, госпожа моя?
— А, это ты… — Ак-ханум обернулась от окна, как всегда, притягательно красивая, стройненькая, в ослепительно белом дэли, туго подпоясанным узеньким, синим, с голубыми кистями, поясом. Тонкая нитка жемчуга струилась по ее волосам, темным с медным отливом, и такая же нитка сверкала на правом запястье. О, эта повелительница степей одевалась с изысканным вкусом!
— Смотри, это моя опочивальня! — девушка кивнула на невысокую лежанку, выложенную великолепными бирюзовыми изразцами и обогреваемую изнутри потоком горячего воздуха, — кан. — Думаю, не жестковато ли будет спать?
— Так вели постелить перину! Или лучше — накропанный свежей соломой матрас.
— Велю, — юная госпожа кивнула, задумчиво наморщив лоб. — Я попрошу тебя провести эту ночь рядом… за этой дверью. Степные багатуры плохо переносят стены… а в тебя я верю.
Ратников приложил руку к сердцу:
— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа.
— Копья и кинжала достаточно? Или велеть, чтоб тебе дали меч?
— Меч было бы неплохо, — довольно признался молодой человек. — Правда, смотря какой.
— Урусутский. Их много в Орде.
— Благодарю тебя, моя госпожа.
— Ханум, ханум! — вбегая, заверещал Рахман, грохнулся на пол, пополз, стеная на разные голоса. — О, горе мне, горе… Недосмотрел!
— Куда ты недосмотрел, Рахман?
— Шайтан я недостойный, у-у-у…
— А ну, хватит выть! — рассердилась краса степей. — Говорю четко и по делу.
— Так я и по делу, моя госпожа… у-у-у… Эта отрыжка шайтана, гнусный Казан-али, чтоб ему вечно мучиться, подсунул мне никуда не годный кирпич! Боюсь, придется покупать другой… две повозки.
— Две повозки?! — Ак-ханум изумленно округлила глаза. — А ты куда смотрел, черт?
— О, вели казнить меня, госпожа! Вели подвергнуть меня самым жестоким мукам… Зато какие изразцы здесь, на этом ложе, на печи, ах, загляденье! Конечно, пришлось изрядно переплатить, но… Госпожа! Такой лежанки нет даже у самого великого хана! Скажи, тебе нравятся эти изразцы, о, свет моих недостойных очей?
— Ну, нравятся… — Ак-ханум важно кивнула и улыбнулась. — Что, на самом деле у самого хана таких нет?
— Конечно нет, чтоб меня шайтан забрал! — истово поклялся пройдоха. — Их привез мой земляк из далекого города Самарканда. Ах, поистине, как чудесная вся эта красота, как она достойна такой величавой госпожи…
— Вот что, Рахман… Да! — владычица кочевья повернула голову к Мише. — Ты иди, Мисаил, готовься… Рахман!
— Да, госпожа?
— Когда уладишь дела, выдашь этому воину меч. Да смотри у меня — самый лучший!
— Слушаю и повинуюсь, моя несравненная повелительница!

Пока Ратников таскал вместе со всеми снаряжение — ибо настоящий джигит никогда не доверит оружие и сбрую рабу, пока пообедали, прогулялись по саду, то се… уже и стемнело. Тут только Михаил вспомнил про меч и принялся искать управителя, да так и не нашел. То здесь его «только что видели», то там, то совсем в другом месте, а на кухне вообще сказали, что господин Рахман «отошел ненадолго в мечеть молить Аллаха за здоровье любимейшей госпожи».
Причина уважительная, что тут скажешь? В общем, пришлось явиться на караул без меча — зато с копьем и кинжалом.
И тем, и другим Ратников давно уже пользовался уверенно — была возможность натренироваться и в Новгороде, и в орденских землях. Да повелительница про меч и не вспомнила, лишь холодно кивнула сквозь приоткрытую дверь — мол, хорошо, сторожи и не вякай.
Миша только хмыкнул: и эта недоступно-ледяная красавица не так давно делила с ним ложе?! Пусть по-хозяйски делила, на правах госпожи, но все же… все ж было в ней хоть что-то человеческое, доброе. Где все осталось? Там, в степи? Вот что дворцы с людьми делают!
— Мисаил!
Ага! Хорошо хоть имя еще помнит.
— Да, госпожа?
— Сейчас ко мне придут мои служанки и с ними рассказчица. Пропустишь!
— Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа.
Молодой человек едва не расхохотался в голос — в роли восточного слуги ему еще никогда не приходилось бывать. Что ж, все когда-то бывает впервые.
Услыхав за дверями шаги, Михаил приосанился и, опершись на копье, сурово воззрился в изрисованный затейливой росписью простенок.
Появились женщины — наперсницы и служанки, среди которых Ратников заметил и Анфиску, весьма, кстати, похорошевшую и, похоже, покуда не имевшую особых оснований жаловаться на жизнь. В длинной, до щиколоток, тунике, бежевой, с узорочьем, в кожаной степной жилеточке, девушка о чем-то оживленно переговаривалась с другими служанками и смеялась. Нет, вот пару раз стрельнула серо-голубыми глазками на застывшего неподвижной статуей Мишу и почему-то зарделась.
Около покоев госпожи девушки замерли, и Ак-ханум, выглянув, нетерпеливо махнула рукой:
— Заходите! Что, сказочница Айрилдин-биби еще не пришла?
— Нет, госпожа. Но она непременно явится, коль уж обещалась.

Сказочница явилась минут через двадцать — в темной хламиде с наброшенным на голову капюшоном, в узких зеленых сапожках, украшенных жемчугом. Этакая себе на уме дама лет сорока, смуглая, с черными цыганистыми глазищами.
Вошла…
За дверью опочивальни, где до того слышались веселые девичьи голоса и смех, сразу все стихло. И — чуть погодя — послышался голос сказочницы. Обволакивающе плавный, он то становился громче, то наоборот, едва слышался — Айрилдин-биби строила свое повествование, словно музыкальную партитуру. О чем она там говорила и на каком языке, было не разобрать, да Ратников и не особо старался — просто стоял себе да о своем думал.
Кроме него, внутренние покои дворца охраняли еще четверо стражей из числа наиболее доверенных багатуров; снаружи на часах стояли двое нукеров, ну а во дворе, в саду, охранников вообще было до дури — вся орда! Никакой враг не сунется.
Миша едва не задремал под убаюкивающий голос сказочницы… даже чуть не пропустил, как девчонки и сказочница вышли, а из-за двери послышался шепоток:
— Мисаил… Зайди сюда, мой верный страж!
— Да, госпожа…
Красавица Ак-ханум растянулась на ложе, словно кошка, и так же лениво щурилась. Кроме шальвар и короткой жилеточки из конской кожи, на ней больше ничего не было, лишь в пупке, переливаясь, поблескивал сине-голубой драгоценный камень — сапфир.
— Как ты прекрасная, моя госпожа! — Вот тут Ратников ни капельки не лукавил! И тут же сморозил глупость. — Не пойму, почему такая красавица и умница, как ты, томишься в одиночестве? Почему не найдешь себе достойного мужа? Ну, подумаешь, вдова…
Ак-ханум засмеялась:
— Может быть, и найду. Не сейчас, позже.
И так же, смеясь, развязала тесемки жилетки, сбросила, ничуть не рисуясь. Улеглась на живот:
— Погладь мне спинку, мой воин.
О, Ратникова не надо было долго упрашивать! Тем более — приказ госпожи.
Ах, как изогнулась эта обворожительно юная женщина! Застонала:
— Так, так… сильнее!
А вот уже перевернулась, подставляя под сильные мужские руки грудь и живот… И вот уже полетели в угол щальвары и знаменитый голубой дэли, изодранный непонятно чьей стрелой…
И звезды за окном вдруг стали ближе. Колыхнулась штора. И два тела слились в одно…
— О! Мой воин…

Они не спали до самого утра, правда, не столько занимались любовью, сколько болтали. Ак-ханум неожиданно пожаловалась на сказочницу, мол, таких страстей нарассказывала, что хоть стой, хоть падай.
— Представляешь, оказывается здесь, в Сарае, есть люди, которые пьют кровь! Айрилдин-биби называет их — гули.
Ратников хохотнул, покрепче прижимая к себе девушку:
— Что? Вот так прямо и пьют? Кружками?
— Не кружками, а чарками! Тонкого венецианского стекла.
— Да что ты! Неужто — венецианского.
— Зря смеешься! Сказочница та-ак рассказывала — кровь в жилах стыла. Мол, есть у этих гулей особый зуб, блестящий, вроде как серебряный или железный… Вот этим зубом они вены-то на руках и прокусывают!
— Так, та-ак… — сразу насторожился Ратников, слишком уж этот «железный зуб и чарка» напоминали шприц.
Ну, конечно… брали кровь на анализ! Как тогда, в замке… И, тех, чьи органы подходили для пересадки, отправляли к Азовскому морю… на мотобот!
Хм… а не слишком ли сложно?
Да нет, если поставить дело на широкую ногу… нет. К тому же и богатейший работорговец Эльчи-бей, похоже, в деле. Или его приказчик Иштым.
Черт! Темку надо быстрее искать!
— Госпожа моя…
— Хочешь что-то спросить?
— Помнишь, я говорил тебе о забавном отроке? Моем родиче…
— Да-да, я не забыла… Ты уже встретился с ним?
— Увы, нет, моя госпожа. Рахман сказал, что здесь такого и не было!
— Рахман так сказал? Хм… Погоди, утром я его сама спрошу!
И ведь спросила, не забыла, за что Ратников был своей госпоже очень благодарен.
Вышла во двор, подозвала управляющего, взглянула строго:
— А ну, признавайся, куда смешного мальчишку дел?
— Но, госпожа…
— Я сказала — живо!
Ох, каким тоном она это произнесла. Ясно теперь, почему монголы завоевали полмира. Раз уж у них такие женщины…
Пройдоха с крашеной бородкой съежился и задрожал, словно осиновый лист.
— Не вели казнить, моя госпожа.
— Так где он?
— Я просто… просто подумал, что так будет лучше.
— Как будет лучше?
— Я обменял бесполезного парня на ту самую самаркандскую черепицу. Ведь красиво же!

Глава 8
Осень 1245 года. Сарай
ТЫ — МНЕ, Я — ТЕБЕ

И лишь одна девчонка
С замысловатой стрижкой
Была спокойна слишком…

Агния Барто

Однако, в этот день приступить к поискам Темы не получилось — Ак-ханум снова вмешалась в Мишины планы. Вызвала к себе сразу после полудня, надменная, словно бы ничего такого между ними и не происходило, глянула, как солдат на вошь, да бросила сквозь зубы:
— Готовься.
— К чему, моя госпожа?
Владычица махнула рукой:
— Рахман все скажет.
Лучше б Рахман помог в поисках!
Что ж, делать нечего, пришлось пока уступить госпоже. Как пояснил тут же подбежавший управитель, их «лучезарнейшая госпожа» была звана на пир в Золотой шатер Бату-хана, где вечером собиралась вся кочевая знать и столь же знатные гости.
— Твое дело, уважаемый, сопровождать госпожу, вызывая зависть своим внушительным видом.
— Надо же — зависть! — Ратников ухмыльнулся. — А я-то думал — охранять.
— Охранять ее нет никакой надобности, — расхохотался Рахман. — Никто не осмелится напасть без веления великого хана. Ну, а от его гнева уже ничто не спасет.
— И что ж мне там делать-то?
— Сейчас я выдам тебе сверкающие доспехи, шлем, плащ, копье с цветным бунчуком… Не думай, ты не один отправишься — есть и еще воины, просто госпожа хочет, чтоб ее сопровождали… гм-гм… ну, как бы выходцы изо всех земель: кыпчаки, монголы, кара-коюнлу и вот ты — урусут.
— Понятно — пыль в глаза хочет пустить девчонка.
— Что-что?
— Да ничего. Пошли за доспехами.

Михаил выбрал блестящую пластинчатую броню — как раз по размеру вполне подходила: кованый шлем с высокой тульей и бармицей, ярко-синий плащ с серебряной вышивкой, высокие сапоги, а под бронь — длинную — почти до колен — голубую тунику с узкими рукавами и обильным узорочьем по вороту и подолу. Еще взял секиру — больно уж понравилась, серебристая такая, красивая, с резной ручкой. И щит выбрал — миндалевидный, червленый, с большим блестящим умбоном и рисунком в виде золотых сплетенных змей.
— Ну и добра же у вас! — бросив беглый взгляд на арсенал, развешанный по стенам амбара, молодой человек присвистнул. — Откуда все?
— По-разному, — Рахман пожал плечами. — Что-то старый хозяин с Калки-реки привез, что-то из Хорезма, Ургенча, что из Булгара, а кое-что и местное — из степи.
— Понятно, — Миша кивнул. — Когда идти-то?
— А как госпожа скажет… Пока посиди во-он под каргачом, в тенечке.
Ратников так и сделал — уселся на небольшую скамеечку, поставив рядом тяжелый шлем. Видел, как к амбару прошли трое парней-воинов, подозвали управителя… вышли — красавчики писаные: в разноцветных плащах, в кольчужицах, в ламеллярных доспехах из узких, сверкающих на солнце платин, а кое-кто — в изысканных монгольских латах из полированной, с узорочьем, кожи. Степные витязи знали толк в доспехах ничуть не хуже рыцарей, и весило их снаряжение ничуть не меньше. Впрочем, в эти времена ничего слишком уж тяжелого еще не имелось — до изобретения сплошного «белого» доспеха оставалось еще лет двести.
С левого крыла дворца доносился шум — строительство шло полным ходом, как и везде, по всему городу. Ордынская столица только еще строилась, прямо на глазах превращаясь в красивейший и великолепнейший город с канализацией, водопроводом, мощеными улицами. О, на этой стройке можно было очень хорошо заработать, и угнанные в полон артельщики — каменщики, плотники и прочие — не очень-то торопились вернуться в разоренные набегами родные края. Еще бы, Сарай — город хлебный. Сарай-Бату — так станут его называть, или уже называли. Улус Джучи еще не стал независимым государством, все только начиналось, хотя Бату-хан открыто ненавидел верховного правителя — Гуюка, сидевшего в далеком Каракоруме и номинально считавшегося главным. Впрочем, Гуюка еще, верно, и не выбрали главным, но матушка его, Туракина-хатун, это дело уже замутила.
— Раствор, раствор давай! Чего встали? — стройкой деятельно распоряжался Прохор.
Младший его братец, Федя, тоже казался вполне довольным — кормили здесь неплохо, работа оказалось знакомой, к тому же после окончания строительства дворца имелись вполне реальные перспективы обрести свободу и поработать уже на себя — строители в Сарае требовались повсеместно, тем более такие умелые, как эти русские парни.

Михаил вздрогнул — во дворе звонко протрубила труба, и слуги с готовностью подвели к самому крыльцу белую лошадь. Ак-ханум, в голубом, сверкающем драгоценностями дэли и круглой белой шапочке, украшенной павлиньим пером, казалась волшебной феей из сказки. Надменная и красивая, как картинка с обложки глянцевого журнала, юная вдова ловко уселась в седло, едва сдерживаясь, чтоб не пустить лошадь вскачь — в ханскую ставку полагалось въезжать торжественно и невозмутимо. Впрочем, слишком уж медленно тоже не тащились.
Впереди скакал приодевшийся по такому случаю Джама, исполнявший роль синей мигалки:
— Дорогу владетельной госпоже Ак-ханум! Дорогу госпоже! Эй, ты, деревенщина! Посторонись, кому говорю?!
За ним ехала пара багатуров в одинаковых зеленых плащах, затем — сама Ак-ханум в окружении толпы прихлебателей и слуг. Замыкали всю процессию воины, в их числе и Миша.
Ехали недолго, хотя дворец ханум располагался на окраине. Выехав в степь, прибавили ходу, и вот уже впереди, на крутояре, заблестел огромный золоченый шатер — Золотая Орда — ставка и обиталище великого Бату-хана.
У шатра уже собирались гости, раскланивались со знакомыми, смеялись, шутили. Степная аристократия на сытых конях, какие-то хитроглазые восточные господа с крашеными бородами, были и русские. Ратников вздрогнул, вдруг заметив в толпе носатого молодого человека лет двадцати пяти, в котором тут же признал старого своего знакомца — новгородского князя Александра Грозные Очи, впоследствии — лет через двести-триста — прозванного Невским. Обычно хмурый, нынче Александр улыбался, почесывал реденькую сивую бородку, весело болтая с каким-то весьма приятным молодым человеком в ослепительно белой епанче, отороченной горностаем. Красивое улыбчивое лицо, нос с едва заметной горбинкой, серые чувственные глаза — лишь несколько выступавшие скулы выдавали в нем степняка. О чем они говорили с князем? И что здесь Александр Ярославич делал? Просто приехал в гости? Или — за ярлыком? Нет, за ярлыком вроде бы еще рано — еще батюшка жив, Ярослав Всеволодыч, сын знаменитого владимирского князя Всеволода Большое Гнездо. Ярослав Всеволодыч хитер, осторожен, ловок — тот еще интриган, в прошлом году в Булгар ездил — тогда там еще была ханская ставка — с богатыми дарами. Выпросил у Бату-хана ярлык, нынче вот тоже приехал — во-он подошел к сыну — осанистый, седовласый, а глаза — как две букашки — хитрые, так и бегают.
Где-то в городе вдруг послышался колокольный звон, Александр и его батюшка тут же перекрестились, следом за ними и тот степной юноша в белой епанче. Хм… христианин, значит. Впрочем, в Орде много христиан… В Орде… Еще ее никто так не именовал, и не было такого государства — Золотая Орда. Говорили «ехать в татары»… или «к татарам», но не «в орду», до этого не пришло время. Ратников кое о чем мог уже судить вполне здраво и даже с научной точки зрения — дома еще подчитал книг.
— Хэй, Сартак! — спешившись, юная госпожа подбежала к князьям, слегка поклонилась.
Юноша в белой епанче обернулся:
— Ак-ханум!
Они обнялись, потерлись щеками, а уж о чем там говорили — Миша не прислушивался. Видел, как поморщился старый князь — видать, не очень-то одобрял столь вольное поведение, а монголы ведь именно этим и славились — вольностью, особенно — среди женщин. Монгольская женщина — тем более, госпожа! — это вовсе не изнеженное создание и никакая не затворница, а вполне самостоятельная личность, которая и на коне скачет, и повозкой управляет, и стрелой при нужде метко бьет! И мужиков себе выбирает — сама. Нет, не в смысле замужества — там-то условности есть, в смысле секса. И какому-нибудь степному богатырю-аристократу ничуть не зазорно взять в жены женщину, у которой уже двое-трое детей, и воспитывать их как своих.
Это что касается обычных женщин, а уж вдовы… Вдова — полностью самостоятельный и уважаемый человек, ничуть не хуже любого князя. Вот как Ак-ханум. Ишь, что-то рассказывает, машет руками, смеется… А князь-то, князь — не молодой, старый — скривился, аж сейчас плеваться начнет! Сразу видать кондовое воспитание.
— Ах, Сартак…
Сартак. Совсем еще юный царевич — сын Бату-хана. Христианин. Названный брат Александра Ярославича. Самый ближайший его конкурент и соперник — родной дядя Берке. Берке, в конце концов, племянника и отравит. Не сейчас — много позже. Либо Гуюк, сын Туракины — тот тоже мог. Вполне.

По обеим сторонам от входа в ханский шатер горели костры, вокруг которых, жутко завывая, извивались шаманы — Бату-хан по старинке исповедовал черную веру бон, поклоняясь верховному небесному отцу — великому Тенгри, и прочим, более мелким богам — в каждой роще, у каждой горы, реки, озера. Многие монголы оставались язычниками, хотя хватало и христиан, и мусульман. В кого хотели, в того и верили, как завещал Чингисхан — великий потрясатель Вселенной.
Вот противно завыли трубы — длинные, узкие, неудобные. Откуда-то из-за дальней кручи показался отряд, и все поспешно расступились, видать, великий хан возвращался с соколиной охоты или откуда-нибудь еще. Да, так и есть… Прищурив глаза, Михаил увидел Бату — невысокого, кряжистого мужичка лет сорока на вид, с желтым усталым лицом и небольшими вислыми усиками. Чуть усмехаясь, великий хан довольным кивком приветствовал гостей, а уж те низко кланялись…
— Тот высокий человек рядом с императором — герцог Аргун-ага, бывший невольник, а ныне — наместник Хорасана, — послышалось сзади.
Михаил немедленно обернулся, услыхав за спиной латинскую речь. Европейцы! Худые, с бритыми лицами, в сутанах… Монахи! Вероятно, посланцы папы Иннокентия Третьего.
— А где этот Хорасан, — брат Бенедикт?
— В Персии, брат Иоанн. Кстати, видите женщину в белом?
— Молоденькую хохотушку? Она, бесспорно, красива.
— Она еще и умна, эта красавица Ак-ханум, графиня западной кыпчакской степи, но я сейчас не о ней, брат Иоанн, о другой… более, так сказать, в возрасте… Вон она, на черной лошади с большим султаном из перьев.
— Ага, вижу. И кто это?
— Королева, брат мой.
— Сама королева?
— Одна из королев, ведь император Бату — язычник. А эта — Баракчин-хатун — его старшая жена, дама весьма властолюбивая и склонная к интригам. А вот тот мужчина с одутловатым лицом — владетельный герцог и принц Берке, младший брат императора. Тоже тот еще интриган.
— Понятно. А что здесь делают русские?
— Они же вассалы императора!
— Император еще не выбран. В Монголии вот-вот должен быть созван съезд всех князей — курултай. Однако регентша Туракина очень хитра — специально все затягивает, хочет, чтоб императором избрали ее сына, Гуюка.
— Бату его не жалует.
— Скорее он — Бату.
Вслед за ханом, проходя между ритуальными кострами с беснующимися шаманами, в золоченый шатер потянулись и гости — степные аристократы, посланцы далеких восточных краев, русские князья, монахи.
Михаила, как и прочих охранников, естественно, никто к дастархану не пригласил, пришлось лениво шататься неподалеку, внимательно поглядывая на огромную ханскую юрту и стоявшие рядом повозки — могучие, словно танки; шесть толстых колес, колея метров восемь, две дюжины быков — этакие сухопутные дредноуты, назвать все это телегами просто не поворачивался язык.
— У кыпчаков повозки не хуже, — протиснувшись с конем ближе к Ратникову, негромко промолвил Утчигин.
— Ха! — Михаил обрадовался. — Ты как здесь? Что-то я тебя не видел.
— Сзади скакал, своих невдалеке оставил — как госпожа и просила. Уриу, Джангазака, Карная…
— Славные воины, — усмехнулся Миша. — Главное, что не старые.
— Именно потому-то госпожа нас и взяла. Мы — люди простые, в нехороших делах еще не погрязли.
— Ну и молодцы, — кивнул Ратников, поправляя узду. — Ты ж знаешь, я против вас ничего не имею.
— Тебе тоже госпожа доверяет, — приосанился Утчигин. — После того случая… А вот Шитгаю, Джагатаю и прочим — не верит. Самовластны и много чего хотят.
— Так прогнала бы!
— Ага, прогнала — скажешь тоже! Они ведь не голь перекатная… Да и прогонишь, а где других взять? У знатной госпожи должно быть много знатных воинов. Не будет таких, что в степи скажут? Скажут — нищая и неуживчивая, с людьми ладить не умеет. Позор!
— Позор, — Ратников согласился и, прикрывая глаза от солнца, посмотрел на сверкающую юрту. — Парча!
— Что?
— Ткань, говорю, дорогая.
— У наших плащи да дэли — тоже недешевые, — юноша кивнул на остальных воинов Ак-ханум, восседающих на своих конях важными недвижными статуями.
Ратников усмехнулся:
— Этим наша госпожа тоже не доверяет?
— Конечно — нет, она же не дура. Просто для важности с собою взяла. Ну, показать, что других не хуже.
— Понятненько — для престижа, значит.
Тюркский язык показался Мише не таким уж и сложным — учился молодой человек быстро, да ведь и как не научишься, коли каждый день общаешься? Пожалуй, несмотря на все кажущееся двуязычие, тюркский — язык завоеванных татар и кипчаков — играл в жизни улуса Джучи куда более важную роль, нежели собственно монгольский, может быть, потому, что подавляющее большинство населения улуса составляли тюрки — булгары, татары, те же кипчаки-половцы. Письменность была исключительно тюркской, даже ярлыки на этом языке выписывали.
— Госпожа специально нас позвала, — продолжал гнуть свою линию Утчигин. — На всякий случай. Вот увидишь, как стемнеет, она этих павлинов отправит. А мы — останемся. Вон Джама — не зря у самого шатра вертится, ждет.
— И колдунов этих не боится.
— А чего ему их бояться? Он же христианин, как и я, и ты, как светлая госпожа наша. Как Сартак, старший сын великого Бату-хана.
— В Сарае много христиан.
— Много. Поклонников Магомета тоже хватает — сапожники, медники, торговцы, даже главный визирь! О, смотри — что я говорил?
Под растянутым на длинных копьях пологом шатра показалась красавица Ак-ханум, к которой тут же подскочил Джама. Поискав глазами воинов, госпожа махнула им рукой и показала пальцем сначала на свои губы, потом — на Джаму. Понятно: парня, как меня, слушать!
Распорядившись, вновь исчезла в шатре, из которого слышались уже громкие пьяные голоса и песни. Джама подбежал к воинам:
— Вы, славные багатуры, возвращайтесь домой и глаз не смыкайте! А утром — явитесь. А ты, Утчигин, и ты, урусут Мисаиле, до утра будете ждать здесь.
— Слушаем и повинуемся! — хором промолвили воины.
Багатуры, тут же повернув лошадей, ускакали, с насмешкой посмотрев на оставшихся.
— Думают, что госпожа их уважает, — ухмыльнулся им вслед Утчигин. — Дурни. Павлины расписные. Мои-то парни, хоть и неказисты, да зато верные! И место свое знают — думаешь, им тоже не хочется щеголять в красивых плащах, с дорогим оружием?
— Добудут они еще себе и плащи, и оружие, — негромко рассмеялся Миша. — И хороших жен. Смотри-ка, Джама обратно скачет. Эй, хэй, Джама! Мы здесь!
— Вижу, что здесь, — мальчишка спешился и, подбежав ближе, зашептал. — Госпожа велела вам ждать в урочище возле каменной бабы.
— Возле каменной бабы? — удивленно переспросил Михаил. — А где это?
Утчигин дернул поводья коня:
— Поехали — я знаю.
— Да подождите вы! — Джама нервно дернулся. — Я еще не все сказал. Там затаитесь, кто свой подъедет — спросит, не видели ли вы здесь лису? Вы в ответ скажете про горностая. Вот те, кто спрашивал, и будут люди нашей госпожи.
— Люди госпожи?
— Ну, ее друзья. Очень может быть, что она и сама с ними поедет.
— Поедет? Куда?
— То нам знать не нужно.
Джама прыгнул в седло и погнал своего неказистого конька вскачь, быстро скрывшись из виду. Приятели переглянулись.
— Ну что, поедем? — улыбнулся Михаил Утчигину. — Показывай, где это твое урочище?
— Поскачем. Наших по пути заберем.
Утчигин понесся так, что Ратников едва-едва за ним поспевал, а потому все время ругался: джигит хренов! Вообще, местные багатуры медленной езды не терпели, все время мчались, как угорелые, и только к ханскому шатру подъезжали степенно.
— Вот по этой дороге, — останавливаясь у развилки, подождал отставшего напарника Утчигин. — Смотри, осторожней — поля.
Михаил и сам видел стерню и распаханные под озимые поля, тянувшиеся вдоль реки широкой темно-коричневато-желтой полосой. Тут и там виднелись деревни в три, пять домов и более, надо сказать, выглядели сии населенные пункты весьма зажиточно!
— Земледельцы великого хана, — с почтением произнес Утчигин. — Скакать по полям нельзя — переломают спину. Ничего — дорожка эта ведет в степь, а уж там — приволье и никаких полей нету! Айда!
— Да подожди ты… Наши-то где?
— Там, — юноша неопределенно махнул рукой. — Да они нас заметят.
И действительно, приятели еще не проехали и пары верст, как вдруг из кустов, им навстречу, вынеслись юные всадники — Уриу, Джангазак, Карнай…
— Хэй, Утчигин, Мисаиле! Куда скачете?
— Давайте за нами, — на ходу махнул рукой Утчигин. — В урочище, к каменной бабе.
И вновь понеслись. И вновь задул в лицо осенний ветер. Под копытами коней расстилалась бескрайняя степь, а позади, за полосками полей, мерцала холодным блеском Итиль — Волга.
Палеолитическая Венера — насколько помнил Ратников, именно так именовалась эта каменная баба, истукан, грубо высеченный из серого валуна каким-то древним неведомым народом. Рядом с бабой виднелся глубокий овраг, заросший невысокими деревьями и кустами — жимолостью, малиной, орешником.
Орехи еще росли, правда, большинство валялось под ногами, и парни с удовольствием принялись их щелкать.
— Смотри, зуб не сломай, Джангазак! — беззлобно шутил самый младший — Уриу.
Джангазак кидал в рот целую горсть лещины и скалился:
— Да уж не сломаю.
Орехи только разожгли аппетит. Всадники развязали переметный сумы, достали узкие полоски вяленого мяса, твердые шарики острого сыра, лепешки. Перекусив, сразу почувствовали себя веселей, принялись смеяться, рассказывать какие-то истории, сказки.
Костра не раскладывали — повелительница могла появиться в любой момент, да и вообще уже начинало темнеть, а огонь в ночной степи далеко виден.
— А ну, цыц! — прикрикнул на своих Утчигин. — Разорались, как глупые сойки — на всю степь слыхать.
Ребята послушно притихли, правда долго еще пересмеивались, поглядывая на вышедшую из-за облаков луну. Все-таки к ночи ветер натянул тучи, пошел дождь, правда, слава Господу, ненадолго.
И, едва стихли последние капли, как со стороны послышался стук копыт. Парни обрадовались — ну, наконец-то! — взметнулись в седла.
— Подождите шуметь! — грозно шепнул Утчигин. — Они должны спросить про лису.
Никто ничего не спрашивал, неведомые ночные всадники наметом промчались мимо, даже не задержавшись у каменной бабы.
— Полдюжины всадников, — задумчиво заметил Миша.
— Уриу! — вскинулся Утчигин. — А ну-ка незаметно скачи за ними. Так, присмотри… на всякий случай, смотри только не попадись.
— Я буду ловок, как змея в траве!
— Скачи уж, змея. Если что — встречаемся здесь, у бабы.
Спешившись, Уриу вытащил из переметной сумы тряпицы, обмотал копыта коня и уж потом поскакал — неслышно, не видно — скрылся, растворился в ночи.
— Гляди-ка, — уважительно покачал головой Ратников. — А наш Уриу — человек опытный. Интересно, что это за люди?
— За добрыми делами сломя голову не скачут в ночи, — негромко произнес. Утчигин. — Ничего, Уриу за ними присмотрит.
И снова они принялись ждать — молча, под желтыми далекими звездами, временами проглядывающими сквозь нависшую пелену черных дождевых туч. И вновь послышался стук копыт и лошадиное ржание. На этот раз вынырнувшие из ночи всадники замедлили ход, останавливаясь у каменной бабы.
— Эй, хэй, здесь кто-нибудь видел лисицу?
— Нет, только горностая.
Утчигин и Ратников быстро выехали из оврага.
— Госпожа! — в призрачном свете луны Михаил узнал Ак-ханум и еще одного человека… юного царевича, старшего сына Бату-хана и Баракчин-хатун.
— Сартак… — прошептал за спиной Карнай.
Или то был Джангазак — не важно.
— Встаньте здесь, у оврага, — быстро распорядилась госпожа. — И не пускайте чужих.
Они так и сделали, рассредоточились по степи, возле истукана. С госпожой и царевичем было еще с дюжину воинов — они тоже остались сторожить.
Нет, это нельзя было назвать любовным свиданием, скорее — просто тайная встреча подальше от любопытных глаз. О чем говорили Ак-ханум и царевич Сартак в эту дождливую ночь? Какие такие важные дела обсуждали? Бог весть… Но только…
Но только уже начинало светать, как из желтой предутренней мглы вдруг выскочил Уриу.
— Они ползут сюда. Спешились и ползут, словно змеи, — взволнованно доложил парень.
— Ползут?
— С собой у них луки и стрелы.
— Их нужно перехватить! — раньше всех сообразил Михаил. — Или убить — кто бы они ни были.
— Да, — согласно кивнул Утчигин. — Хорошие люди не будут ползать в траве с луками.
— Вперед…
Всадники спешились, вытащили мечи и кинжалы, скрылись в тумане следом за Уриу.
— Мы обойдем их со стороны реки, — обернувшись, шепотом предупредил проводник.
Так и сделали. Обошли… А первые лучи солнца уже освещали быстро светлеющее над головами небо! Туман быстро таял… и вот уже впереди, в траве, стали видны лучники! Они ждали, ждали, когда растает туман… и вот наконец дождались! Кое-кто уже приподнялся, прицелился…
Боже! Ратников тут же увидел невдалеке, у оврага, неспешно едущих рядом всадников — госпожу Ак-ханум и царевича. Оба о чем-то беседовали, и лошади их спокойно помахивали хвостами.
Безжалостный кинжал Утчигина вонзился меж лопаток тому лучнику, что был ближе всех к цели. Некого тут было жалеть… и некогда.
Вражины встрепенулись, почуяв неладное. Кто-то успел пустить стрелу — однако вовсе не в тех, кого так долго поджидали.
Ратников пригнулся, пропуская стрелу над головой. И, бросившись вперед, взмахнул мечом, отражая удар кривой сабли.
Искры! Скрежет! И узкие ненавидящие глаза, злобные, как глаза оборотня!
— Ышшь, Ышшь!
— Шипи, шипи, — усмехнулся молодой человек, с оттяжкой нанося удар.
Враг отскочил в сторону, и Михаил бросился в атаку, изгоняя поднявшуюся было в душе ярость — сердце воина всегда должно оставаться холодным.
Удар! Удар! Удар! И яростный скрежет, и злобный шепот, блеск глаз…
Еще удар! Ага, не шибко хорошо владеешь ты своей саблей! А вот, попробуй так… Ударь, ударь… бросься!
Миша нарочно поддался, якобы поскользнулся в мокрой траве, упал…
Торжествуя, противник бросился на него… и наткнулся брюхом на меч! Захрипел, выронил саблю… Ратников отпихнул его ногой, огляделся, вытирая о траву окровавленный меч… С остальными, похоже, все было кончено. Молодец Уриу! Если б не он…
— А где Карнай? — Ратников осмотрелся.
— Нет больше Карная, — угрюмо качнул головой Утчигин. — Убили. Получил в сердце стрелу.
Миша искренне опечалился:
— Жаль. Нет, честное слово!
— Он погиб, как настоящий витязь.
— Он и был витязем.
— Да, был… мы справим по нему достойную тризну.
Красавица Ак-ханум и Сартак уже пустили лошадей в галоп, мчались, а за ними — и воины. Спешили на помощь.
— Ну, что тут у вас?
— Уже все хорошо. Вот только жаль, не удалось взять пленных — они не сдались. И еще — Карнай… Мы его потеряли.
— Он умер достойно, — Ак-ханум спешилась, склоняясь над убитым. — Возьмите его в собой. Устроим достойную тризну.
— Что делать с трупами врагов, моя госпожа?
— Сложите в ряд. Хоронить их не будем. Но… может быть, хоть кого-то удастся опознать.
Сартак, юный ордынский царевич и христианин, спрыгнув с коня, закусил губу, внимательно всматриваясь в убитых:
— Нет, не могу сказать точно. Это йисуты — они все похожи. И… их вполне мог послать и Гуюк. Или, скорее всего — Туракина, прочащая своего злобного сынка в великие ханы.
— Туракина и Гуюк далеко, господин, — осторожно заметила Ак-ханум.
— У тигра длинные когти. Она пытается достать меня, отца… и сделает все, чтобы мы не приехали на курултай. Да мы и не поедем! Ладно, — царевич неожиданно улыбнулся. — Твои воины достойны награды, Белая госпожа!
Ратников, Утчигин и все прочие поклонились, приложив руки к сердцам.
— Кто из вас проявил себя лучше всего? — быстро спросил Сартак.
— Он! — не сговариваясь, Ратников с Утчигином указали на скромного Уриу.
— Вот тебе, — вытащив кинжал, старший сын Бату-хана протянул его юному воину. — Ну, что ты моргаешь глазами? Бери — заслужил! Вы же… Вот вам на первое время! — щелкнув пальцами, Сартак подозвал слугу с переметной сумой. Зачерпнув, горстями высыпал золото в поставленные ладони.
— Владейте! Радуйтесь. Но помните — о случившемся никому ни слова.
Они еще перекинулись парой слов с госпожой, после чего царевич уехал в сопровождении верных джигитов.
Ак-ханум же велела своим чуть-чуть обождать:
— Не нужно, чтоб нас видели вместе. Вот, встанет солнышко… Утчигин, вели своим людям забрать погибшего. Пусть везут в дом. Мы же — ты, и ты, Мисаил, — вернемся к ханскому шатру. Скоро туда приедут наши.
Так и сделали. Уриу с Джангазаком повезли домой тело убитого друга, а Михаил с Утчигином сопроводили юную госпожу к золоченой юрте великого хана, где, судя по голосам, все еще продолжался пир.
Словно ни в чем ни бывало, Ак-ханум прошла мимо все так же горевших костров и извивающихся шаманов в шатер, сопровождающие ее воины остались снаружи. А вскоре уже подъехали Шитгай, Джагатай и прочие. Ухмылялись:
— Ну как вы тут? Не замерзли?
— Не замерзли — ночка горячей выдалась.
— Вот как? Горячей? Ну-ну…

Карная похоронили достойно, и справили достойные поминки, в своем, конечно, кругу, гостей со стороны не звали. Поминальный пир затянулся далеко за полночь, и, как это обычно бывает, с течением времени арька, пиво и бражка сделали свое дело — ближе к утру большинство уже и забыло, зачем, собственно, собрались. Повсюду слышались скабрезные шутки и смех, временами переходящий в непристойно громкий хохот. Ну что там для того же Шитгая какой-то там подросток — Карнай? Так, мелочь… Но раз госпожа повелела оказать ему посмертные почести, достойные самого знатного багатура, что ж — так тому и быть, почему бы и нет?
Шитгай смеялся, и жирные щеки его колыхались, как волны, впрочем, и Утчигиновы парни тоже не грустили уже — радовались. Да и как было не радоваться? Несчастному Карнаю, конечно, не повезло, но… как сказать? Ведь какую честь ему сейчас оказали, пусть даже посмертно!
— Спи спокойно, друг, — в очередной раз подняв рог с брагой — ее тут почему-то называли вином, Утчигин выхлебал его до дна и тут же упал на кошму, туда, где уже похрапывали упившиеся на поминках Уриу с Джангазаком.
А Ратников еще посидел, поговорил со священником о тщетности и суете земной жизни, выпил… пока его не поманила захмелевшая Ак-ханум.
— Проводи меня в покои…
— Да, моя госпожа.
Они вышли из расставленной в саду юрты, где и пировали, поднялись по широкой лестнице в дом, прогнав слуг, уселись в опочивальне. Краса степей самолично разлила из кувшина вино, настоящее, из Ширваза.
— Сартак думает, что йисутов послала Туракина. — Выпив, Ак-ханум поставила золотой кубок на невысокий столик. — Да, эта могла. Она хоть и нашей, найманской крови, но… Есть такие родственники, которые куда хуже откровенных врагов. Гораздо опаснее! О, как она меня ненавидит! Но убийцы конечно же были посланы вовсе не ко мне… Сартак! Вот их цель! И может быть — сам Бату! Впрочем, может, это — Берке. Хитрый лис давно мечтает о троне. А есть еще Мунке! И Менгу-Тимур. Тоже те еще гады, и кто знает, какие мысли ходят в их немытых, покрытых вшами, башках! Хорошо, что вы убили всех.
— Они не хотели сдаваться, моя госпожа. И мы, увы, не смогли…
— Я же говорю — хорошо! Теперь никто не сможет сказать, что видел меня с Сартаком. — Ак-ханум зябко поежилась, обнимая себя за плечи. — Это великое счастье, что царевич — христианин, как и я, как и весь мой род. Мы, найманы, издревле считались мятежниками. Меркиты, кераиты и прочие — они то выступали против Темучина — будущего Чингисхана, то поддерживали его. Мы же всегда враждовали. Думаешь, кто-то об этом забыл? Та же Туракина лишь прикидывается… всю жизнь прикидывалась. Это божий промысел, что Сартак — хотя бы по вере — наш! Ах, если бы он стал ханом, возглавил улус!
— И станет! Он же старший сын!
— Ага… у царевича, увы, слишком уж много родичей. И каждый на словах улыбается, привечает, а на самом же деле они в любой момент готовы вонзить нож прямо в сердце. Отравить, подослать убийц… И я… пойми, Мисаил, наш род, хоть и знатен, но, увы, слишком слаб, чтобы открыто становиться на чью-нибудь строну. Да, я поддерживаю Сартака, ты это видел… и знаешь. Как знают и те мальчики, что были с тобой. Им можно верить, они еще честные. А тебе… ты знаешь, тебе я верю давно. И вовсе не потому, что иногда пользуюсь тобой, как мужчиной, — улыбнувшись, Ак-ханум шутливо погрозила пальцем. — Нет, вовсе не поэтому. Просто ты здесь — чужой. Если я не поддержу тебя — пропадешь, сгинешь. Поэтому — я пока могу тебе доверять. Ты — мне, я тебе — так получается.
— Ты сказала — пока?
— Пока ты не так давно в Сарае и мало здесь кого знаешь. Я же собираюсь тебя использовать в своих делах, можно?
— Зачем ты спрашиваешь, моя госпожа?
Ратников подавил горькую улыбку: девчонка-то была абсолютно права, что он тут без нее значил? Ничего. Так, пыль… какой-то безродный урусут, бывший невольник. А ведь нужно еще было отыскать наконец Артема, да и как-то выбраться отсюда. Нет, без Ак-ханум — ну просто никак! Ничего без ее поддержки не выйдет, сожрут — тот же Шитгай, Кузьма и прочие. Значит, все верно, правильно заметила госпожа — ты мне, я — тебе, такой уж здесь принцип, а впрочем, и не только здесь, везде.
Помолчав, Ратников потянулся к кувшину:
— Я бы хотел напомнить тебе кое о чем, моя госпожа.
— Я помню — о том смешном мальчишке, твоем родиче. Рахман что, не помог тебе?
— Не успел.
— Хорошо, я напомню ему. Сделаю все, — Ак-ханум лукаво прищурилась. — Но и ты поможешь мне. Ты — урус. А князья урусов сейчас будут часто наезжать к Бату. Возить дань, выпрашивать ярлыки… о, у них много сокровищ, и все захотят погреть на этом руки: не только Бату.
— Так, а в чем моя задача?
— Ты должен знать о приезжающих урусутах все! Зачем приехали, где остановились, с кем встречались, много ли чего привезли… Думаю, ты понимаешь.
— О, да.
— Ты поможешь мне, я — тебе. Завтра же напомню Рахману.
— Госпожа… — Ратников отвел глаза. — Мне кажется, ты доверяешь не всем своим людям.
Юная женщина повела плечами:
— Конечно, не всем. Шитгай с Джагатаем — давно себе на уме, остальные — кто как.
— А Кузьма?
— Кузьма хитрый. Говорит одно, думает другое, делает — третье. Ну… — красавица Ак-ханум вдруг улыбнулась. — Вот мы с тобой и договорились обо всем. Теперь же… Что ты сидишь? Расстегни скорей мой халат…
И снова Ратников оказался в плену этих лукавых зеленовато-карих глаз, этого пленительно гибкого тела! Он просто не смог с собой совладать, как не смог бы любой нормальный мужчина, да и нужно ли было противиться, обижать без особой нужды столь восхитительно красивую женщину, госпожу?!
— Какая ты красивая! — восхищенно прикрыв глаза, вполне искренне шептал молодой человек. — Какая же ты красивая…

Глава 9
Осень 1245 года. Сарай
ПОИСКИ

Осенний путь…
Осенний ржавый шлях!
Как мертвецы, снопы лежат в полях…

Леонид Первомайский.
Земля

Юная госпожа не забыла своего обещания, она вообще никогда ничего не забывала. Уже с утра, не успел Ратников позавтракать лепешкой и мясом, как у летней кухни к нему подошел Рахман. Поклонился низенько — едва тюрбан не слетел, улыбнулся:
— Сегодня, господин, пойдем. Мой друг самаркандец, надеюсь, еще не уехал.
— А что, мог уехать?
— Мог, господин, — управитель развел руками. — Ведь уж почти месяц прошел.
— Ну, тогда пошли… точней — поехали. Возьмем на конюшне лошадей.
— Господин, позволь сказать, — вдруг замялся Рахман. — Я, видишь ли, не очень-то хорошо держусь в седле. Давай, ты поедешь, а я пешком рядом пойду? Только быстро не скачи.
— Пешком, говоришь? — Михаил ухмыльнулся и махнул рукой. — Ну, как знаешь — хозяин-барин.
Так и двинулись: Ратников неспешно трусил на гнедом коньке, управитель шагал рядом.
— И далеко нам добираться? — скосив глаза, поинтересовался молодой человек.
— О, нет, господин, недалеко. Сейчас вернем к рынку, потом — по улице Медников, с нее — на Работорговую улицу — очень красивая, широкая улица, вся в каштанах — а там уже рядом и постоялый двор Косого Абдуллы. Там обычно и останавливается мой друг самаркандец.
— Хм, самаркандец… — Михаил хмыкнул. — Имя-то у него есть?
— Все его так и зовут — Анвар Самаркандец. Он хороший человек.
— Ладно, посмотрим — что за хороший… Куда сейчас?
— Вон, господин, налево, мимо стройки.
— Да тут везде стройки! Весь город — сплошная стройка, вот гастарбайтерам повезло!
— Что ты сказал, господин?
— Так… о своем. Строят, говорю, много.
— Да уж, — Рахман охотно закивал. — Много! Сарай — большой город, а ведь вроде недавно начал строиться. В прошлое лето еще ни вон тех домов не было, ни этих. И ту мечеть совсем недавно построили.
— А вон ту церковь, рядом?
— Вместе, за один раз и выстроили.
— То-то я и смотрю — похожи.
Молодой человек усмехнулся: действительно, церковь и мечеть выглядели ну не то, чтоб как близнецы-братья, но как творение одного зодчего — точно! И купола — что у мечети, что у христианского храма — одинаковы, и колокольня на минареты очень похожа. И украшена — что та, что другая — красивой поливной керамикой, кстати — бирюзовой.
— Вах, эту плитку тоже Самаркандец привез. Из Ургенча.
— Почему ж не из Самарканда?
— Ту, что у нас — из Самарканда, а эта — из Ургенча, — со знанием дела пояснил домоправитель и вдруг заискивающе улыбнулся. — Господин, может, щербету у разносчиков купим? Вкусный у них щербет.
— Щербет? — не сразу врубился Миша. — Что еще за щербет?
— Вон как раз и разносчик. Я позову?
— Зови, ладно.
Щербет оказался вкусным — густым, кисло-сладким, тягучим. Оба путника выпили аж по две фаянсовые чашки. Кинув разносчику медяшку, зашагали дальше, благо и недалеко уже оставалось идти.
Работорговая улица напоминала типичный парижский бульвар, какой-нибудь Распай, Монпарнас, бульвар Итальянцев… Такая же широкая, мощеная, с аккуратно посаженными по обеим сторонам деревьями — каштанами и платанами. Не хватало только сине-зеленой таблички с названием и номером округа.
И так же на бульваре… сиречь на Работорговой улице хватало различного рода забегаловок — устроенных прямо под открытым небом небольших закусочных — харчевен. Посетители — в большинстве своем степенные купцы и приказчики в чалмах и длинных полосатых халатах — неспешно пили шербет из больших чашек, ели, что-то негромко обсуждая. Вкусно пахло жареной рыбой, и Ратников, проезжая мимо, ощутил вдруг какое-то непреодолимое детское желание забраться с удочкой в камыши да просидеть там весь день напролет в полном одиночестве, наедине со своими мыслями. Эх, найти бы Артема! Неужели, они сейчас вот встретятся? Вот совсем осталось чуть-чуть…
— Сюда, господин! — останавливаясь, Рахман указал на коновязь возле распахнутой настежь большой двухстворчатой двери. — Внутри — постоялый двор Косого Абдуллы, а здесь — харчевня. Заходи, господин, там все и узнаем.
Мухой вылетевший из харчевни служка, проворно привязав лошадь, изогнулся в угодливом поклоне:
— Прошу, любезнейшие господа, заходите! Нынче у нас чудесная осетрина под белым и красным соусом!
— Да некогда нам есть!
— Вах-вах, — укоризненно покачал головой Рахман. — Не закажем — ничего не узнаем.
— А что нам тут узнавать? — Миша заволновался. — Нам Самаркандец нужен.
— Вот про него сейчас и спросим. И про людей его.
Уселись здесь же на улице, под платаном — скрестили ноги на застеленной пестрым ковром веранде, покушали жареной рыбы — и в самом деле вкусно, запили: Миша — вином, мусульманин Рахмат — все тем же щербетом. Потом позвали хозяина, Косого Абдуллу.
— Вах, Абдулла-джан, — домоправитель, перейдя на родной язык, быстро о чем-то заговорил, на что хозяин постоялого двора — кривобокий косой мужичок с коричневым, словно глина, лицом и заметно косящими глазами — довольно кивал.
— Анвар Самарканди, э? Вай… Вай! Йок Самарканда йок.
— Что? — подозрительно перебил беседу Ратников. — Уехал, что ли, дружок твой?
— Не дружок он мне, так, земляк просто, — Рахман покачал головой. — Косой Абдулла говорит — да, уехал. Недели две тому как.
— Шайтан! — Михаил не сдержался, выругался. — Что, мальчишку он с собой увез? Да и был ли мальчик?
Ратников спросил кабатчика напрямик, по-тюркски.
— Мальчик? Ах, да, был у него такой смешной, светленький. Темар звали. Нет, Анвар Самаркандец с собой его не увез, за день до отъезда проиграл в кости! Ух, и игра же была, вах! Кому проиграл? Так Фирузу-Ишди, серебряных дел мастеру. Фируз, вишь, поставил на кон свое лучшее блюдо — и выиграл! Вах, выиграл!
Михаил вскинул глаза:
— Так, значит, мальчишка сейчас у этого самого Фируза? А где он живет?
— В квартале ювелиров, где же еще-то, уважаемый, вах?!
Минут через двадцать Ратников и Рахмат входили в квартал ювелиров, разместившийся вдоль тихих и уютных улочек, засаженных тенистыми платанами и высокими пирамидальными тополями. На углу, рядом с выложенным розоватой мраморной плиткой, колодцем, что-то деловито достраивали. Судя по крикам гастарбайтеры были русскими.
— Эй, парень! — не слезая с коня, Михаил подозвал водоноса. — Где живет серебряных дел мастер Фируз-Ишди?
— Фируз-серебряник? — мальчишка покопался в носу и лениво мазнул рукой. — А вон его мастерская, за тем забором. Ну, слышите — где молоточки бьют.
Туда и пошли. Ратников спешился, привязал у забора лошадь, тем временем домоправитель вежливо постучался в ворота:
— Мастер Фируз-джан дома ли? Дома… Скажите, что к нему пришли по очень важному делу.
Немного погодя ворота отворились, и выглянувший со двора слуга — черкес или армянин — с поклоном предложил гостям заходить:
— Фируз-ага ждет вас, любезнейшие.
Ювелир ожидал их на первом этаже уютного, с витыми колоннами, дома, в окружении небольших тиглей, мехов, молоточков и наковаленки. Трое молодых людей — по всей видимости ученики — усердно наносили чеканку на огромное блюдо.
— Вы ко мне, господа мои? — мастер, с длинной седой бородкой, в рабочем халате и круглой, вышитой бисером, шапочке, оторвавшись от дел, сложил на груди руки и с любопытством посмотрел на гостей. — Сейчас велю принести щербет и вино.
— Не откажемся, — повинуясь гостеприимному жесту хозяина, Ратников и Рахман с готовностью уселись на низкую лавку.
— Небось, хотите заказать что-нибудь? — полностью опровергая приписываемый восточным людям неторопливый этикет, тут же поинтересовался мастер, как видно, ценивший свое время весьма высоко.
— Говорят, вы недавно выиграли в кости мальчика? — со всем почтением спросил Михаил.
— Мальчика? — Фируз-ага задумался. — Гм-гм…
— В харчевне Косого Абдуллы, — поспешно напомнил Ратников. — У Анвара из Самарканда.
— Ах, Самаркандец! — старик неожиданно весело хлопнул в ладоши. — Вот это, я вам скажу, был игрок! Ничего, мы с ним еще по весне встретимся, как приедет. Уж сразимся!
— Мы не про Самаркандца, уважаемый, — усмехнулся Михаил. — Мы про мальчика. Где он?
— Мальчик? — старик удивленно хмыкнул. — А нигде.
— То есть как это — нигде?!
— А так. Мальчик мне и вовсе был не нужен — у меня слуг и подмастерьев достаточно, зачем еще лишний рот?
— Так ты, уважаемый, его…
— Продал — да. Вот на следующий же день и продал. А кому, уж не взыщите, не вспомню. Кому-то из русских, им как раз нужен был шустрый мальчонка — «принеси-подай».
— Так-так-так, — Ратников озабоченно потер руки. — Русским, значит. А что за русские-то?
— Говорю ж вам — не знаю. Да и не сам продавал — послал на базар Шахруха. Шахрух, эй, Шахрух! — старик обернулся и подозвал слугу. — Помнишь мальчишку, уруса? Ну, которого я в харчевне Косого Абдуллы в кости выиграл?
— И велели мне продать. — Слуга — смуглый, худой и длинноносый — явно был малым неглупым. — Я ж вам докладывал, уважаемый Фируз-ага — продал какому-то русскому. Не очень дорого, как и было велено.
— Так что за русский-то был? — в отчаянье воскликнул Ратников. — Из местных, сарайских, русских или, может, приезжий? И откуда, уважаемый Шахрух, ты вообще знаешь, что это был русский, а не какой-нибудь булгарин или кипчак?
— Скажете тоже — булгарин! — обиделся слуга. — Что я, булгарина от русского не отличу? Русский это был — я по говору понял, и русский из местных, ну, он давно здесь живет.
— Откуда ты знаешь, что давно?
— Одет по-нашему — длинный дорогой халат, на голове — войлочная шапка. Однако борода желтая, и на шее — золотой крест. Я так думаю, это либо подрядчик, либо приказчик какого-нибудь богатого купца, либо сам купец.
— А может быть, как вот, господин Фируз — мастер?
— Может, и мастер, — согласно кивнул Шахрух. — Тут после похода хану Бату много таких пригнали: сканьщики, зернщики, эмальщики. Многие уж давно на волю выкупились, мастерские открыли. Ва, Алла! Вам бы лучше в храме спросить, в русском! Там рядом целый квартал русских. Наверняка оттуда кто-нибудь вашего парня купил.
— А ведь и верно! — хлопнул в ладоши Рахман. — Пойдем, Мисаил-джан, русских — в русском квартале искать надобно.

Русский квартал — надо сказать, с виду весьма зажиточный — раскинулся вокруг стоявшей на площади небольшой церкви, сложенной из желтоватого известняка и увенчанной красивым синим куполом с большим позолоченным крестом сверху.
Рахман остался снаружи, а Михаил, сняв шапку, вошел в храм, где долго молился, крестясь на большую икону Николая Чудотворца, явно византийской работы или писанную по византийским канонам — плоское, с длинным носом, лицо, завитая кудряшками бородка, цвета неяркие, золочено-пастельные.
Хотя служба не шла — для вечерни было еще не время, в церкви все же имелся народ: кто-то ставил свечки, кто-то, как и Миша, молился.
Не отвлекая священника, Ратников усмотрел некоего разбитного малого в красной епанче, за ним и вышел, позвал:
— Эй, господине.
— Ну? — молодец недовольно обернулся, но, увидев более чем приличный наряд Михаила, тут же сменил гнев на милость. — Не спрашиваю, откель будешь, по кафтану вижу — местный.
— Местный, — согласно кивнул Ратников. — Меня Мисаилом зовут.
— А меня — Евстафием. Евстафий Ерш. Ну, здрав буди, Мисаиле!
— И ты будь здрав. А почему — Ерш?
— Потому что — колючий, ха!
Новый знакомец вдруг оглянулся:
— А что это на тебя рожа смуглоликая косится?
— Где?
— Да вон, у забора.
— А! Это знакомец мой, Рахман.
— В Магомета верует?
— Верует.
— Так гони его к черту, да пойдем в корчму вино пить! Давно ищу — с кем… Ну, пошли, пошли, Мисаиле — аль мы не русские люди?
— Так ты тут многих наших знаешь?
— Да многих! Идем же.
— Погодь… Эй, Рахман…
— Слышь, Мисаил, — новый знакомец вдруг придержал Ратникова за рукав. — Эвон там конь — твой, что ли?
— Мой.
— Так пусть дружок твой его с собой заберет — не то от корчмы точно сведут. Татары хоть и строги, да воровства тут хватает. Потому что народу — кого только нету!
— Понятно… Сейчас!
Подбежав к Рахману, Ратников передал ему поводья коня и, украдкой подсчитав имевшиеся в поясном кошеле капиталы — золотишко Сартака, проворно вернулся назад, к церкви.
— Ну, где тут твоя корчма?
— Счас сыщем, не беспокойся!
Новые знакомцы свернули за угол и, пройдя с полсотни шагов, оказались перед призывно распахнутой дверью — туда, в тенистый полуподвальчик с горящими по стенами светильниками, и вошли, усевшись за небольшой столик. Вообще, внутри Ратникову показалось довольно уютно — на стенах висели серебряные и медные блюда, глинобитный пол был чисто выметен и аккуратно застелен свежей соломой.
— Ух, запах-то! Чисто сенокос.
— Татары сюда тоже заходят, не брезгуют — и им запах сей нравится. Степняки! Эй, Ляксей! Ляксей! — Евстафий Ерш громко позвал то ли хозяина, то ли служку.
На зов тут же явился плечистый малый с окладистой бородой, кудлатой и черной, словно у какого-нибудь разбойника Кудеяра!
— Здорово, Ляксей! Медок стоялый есть ли?
— Для тя найду, Евсташа. Хтой-то с тобой?
— Дружок мой — звать Мисаилом. Ну, давай, Миша, за знакомство хлопнем! Радость у меня — хорошее дело с утра сладил. Теперь заработаем! И я, и людишки мои, с артели.
— Ну, будем!
Новые знакомые чокнулись серебряными чарками, опрокинули.
Да-а-а…
Ратников блаженно закрыл глаза. Медовуха — это не какая-нибудь там пошлая арька — русскому духу куда как приятнее!
— Хорошо пошла!
— Так давай еще по одной — вдогонку!
Выпили. Ах, ну до чего ж приятный человек этот Евстафий!
— Слышь, Евстафий… ты кто есть-то?
— О, спросил! — Ерш как-то загадочно ухмыльнулся.
Евстафий с виду был парень осанистый, крепкий, лицо имел приятное, белое, с небольшой рыжеватой бородкой и усиками. И вообще — обликом, скорей, походил на немца.
— Кто я, спрашиваешь? А ты сам-то из каких земель будешь?
— С новгородчины, — не покривил душой Ратников.
— Новгородец?! — недоверчиво вскинулся собеседник. — Иди ты! Как же ты тут-то? Хотя… всяко бывает. Не хочешь — не рассказывай. Значит, из Новгорода? Значит — друг. Я-то сам — с Рязани!
— С той, что татары все пожгли, — ухмыльнулся Михаил.
— Всю, да не всю… Да и допрежь татар было кому жечь, — Евстафий желчно хмыкнул. — Суздальцам, вражинам! Вот супостат — куда как мунгалов худший. Про Евпатия Коловрата слыхал? — он неожиданно понизил голос.
— Ну, слыхал, — кивнул Ратников. — Немало татар побил, воин знатный.
— Так я с ним был. Копейщиком.
— Слышь… — Ратников уже несколько захмелел, еще б — с медовухи-то! — А правда, что вас с Евпатием… камнеметными машинами всех побили?
— Камнеметом? — удивленно переспросил Евстафий. — Да, у татар такие были. Но нечто мы дурни — лбы под каменюки летящие подставлять? Не так все было, подлее гораздо. Подлее! Нашлись суки, предали, хотели к суздальцам переметнуться, а вышло — к татарам. А Евпатий на моих глазах стрелу словил, царствие ему небесное! Ну, помянем.
— Помянем, — Михаил с готовностью поднял чарку. — Так, значит, в копейщиках был?
— Да был копейщик. А нынче вот — в подрядчиках.
— Да ну?! — на этот раз удивился Ратников. — Быть такого не может!
— Чего же не может-то? Очень даже может. Невесту мою, Елену, вишь ты, татары в полон угнали, вот я — за ней, аж до Сарая добрался. По пути к артельщикам пристал — каменщики, строители — ой, тут, в Сарае, золотое дно оказалось! И серебра-золота заработал, и Еленку свою нашел, из полона выкупил. Тут и с ней и осели, домишко завели, хозяйство. А зачем нам в Рязань, там уже почитай, ничего и нету. Не татары сожгли, так суздальцы.
— Вон оно как!
— А ты думал? Я тут теперь по водопроводам мастер! Где в каких домах нет, так мы делаем. Многие мурзы сзади ходят, канючат — сделай да сделай. Так что многих, многих я знаю. Да не переживай ты, Мисаиле, найдем твоего парня, чай, не иголка, сыщется!
— Твои бы слова да Богу в уши, — улыбнулся Ратников. — Ну, по последней?
— Здесь — по последней. А потом ко мне в гости пойдем. С женой познакомлю.
— А она нас того, не выгонит?
— Не выгонит! Зря, что ли, я ее из полона выкупил?

Михаил вернулся на усадьбу Ак-ханум поздно, изрядно под хмельком. Госпожа еще не спала, гуляла в саду, о чем-то сама с собой рассуждая. Увидев пьяного Ратникова, ухмыльнулась:
— Я смотрю, ты хорошо своего родича ищешь!
— Хорошо, — усаживаясь под карагач, согласно кивнул молодой человек. — Земляка вот встретил — строительный подрядчик. Водопроводы делает.
— Подрядчик?! — юная госпожа вдруг оживилась. — Водопроводы?! Вай! Какой нужный человек. Я тоже акведук устроить хотела, да Берке, гад противный, мастеров перехватил. А тут, видишь — знакомый подрядчик! Договорись с ним, Мисаил.
Миша покладисто кивнул:
— Сделаем!
— И еще, — несмотря на позднее время, Ак-ханум что-то не торопилась идти в дом. — Помнишь, я тебе говорила о русских князьях? Так вот, они явились. С подарками и с дурацкими просьбами. Завтра я покажу тебе их, а уж дальше — сам думай. Еще раз напомню — об этих урусутах я должна знать все!

Глава 10
Осень 1245 года. Сарай
КНЯЗЬЯ

Собирайте, волки,
Молодых волчат…

Владимир Луговской.
Песня о ветре

Ох, ну и сволочи же все они оказались, эти противные, гнусные хари — князья. Как они лебезили перед монголами — стыдно было смотреть! Непрестанно кланялись, улыбались сладенько и старались загодя угадать, а как будет одет хан, влиятельный мурза или царевич, тот, к которому они желали бы обратиться с какой-нибудь чрезвычайно выгодной для себя просьбой. И сами одевались под стать.
Как московские чиновники — при Лужкове все они носили разномастные кепки, а как Собянин стал с непокрытой головою ходить — так и те шапки поскидывали. А надел бы мэр московский, к примеру, чалму? И эти бы тоже в тюрбаны обрядились. Чурбаны в тюрбанах. Тьфу, смотреть тошно!
Рабство, всеобщее рабство! Вот оно откуда идет-то… нет, не с Орды, не из Сарая — из угодливых, источенных червями чванства и себялюбия душ.
Перед ханами да мурзами князья лебезили, угодничали, а на своих бояр покрикивали, иногда и ударить или за бороду отодрать могли — очень даже часто! Вот он, принцип: «я начальник — ты дурак, ты начальник — я дурак». Вертикаль власти, когда каждый более младший начальник — раб и полный холоп чуть более старшего. И так — сверху донизу. Эх, Россия, Россия… Какое там, к черту, демократическое государство? Увы… что-то вот типа Орды…
И все чего-то выгадывали, друг на друга доносили, всем что-то было нужно — ни, боже упаси, для родной земли — исключительно для себя, любимых.

Ак-ханум с Михаилом сидели на лошадях чуть поодаль от золотого шатра, на небольшой возвышенности, так, чтобы хорошо было видно толпу приехавших «в татары» князей и их приближенных. Княжна — да, пожалуй, эту степную красавицу можно было бы именовать и так — подозвала к себе одного из ханских слуг, скорее всего — человека царевича Сартака, неприметного малого в добротном халате и с многозначительной усмешкой на смуглом лице.
— Слушаю, госпожа, — человечек с достоинством поклонился.
— Говори по-русски, — подумав, попросила Ак-ханум. — Расскажи про всех, кого видишь.
— По-русски, так по-русски, — незнакомец согласно кивнул.
Впрочем, это для Ратникова он был незнакомцем, княжна не сочла за труд его представить, а сама называла Алим-бугой. О, этот явно был не простой слуга, скорей — секретарь, помощник какого-нибудь мурзы или даже визиря. И, наверное, христианин — все единоверцы старались при нужде помочь друг другу. Все, кроме великого хана — этот, какую бы веру не исповедовал, стоял как бы над схваткой.
— Князь Владимир Константинович Углицкий со своими людьми, — быстро, почти без акцента, произнес Алим-буга, указывая на длинного нескладного человека с реденькой бородой и в богато украшенной собольими хвостами шапке. Он чем-то напоминал одуванчик, этот князь из далекого Углича — слишком уж худой, длинный, и шапка казалась для него непомерно большой и тяжелой — того и гляди хребет переломиться.
— Спина у него гибкая, — с усмешкой прокомментировал Алим-буга. — Вчера до самой ханши добрался, до Баракчин-хатун. Подарки богатые привез, очень богатые, верно, все свое княжество налогами непомерными разорил, все для того, чтобы тут, в Орде, понравиться, покровительство обрести. Нет, выгод пока никаких не искал, просто заводил дружбу.
Так-так… дружбу, значит… Ратников постарался запомнить: длинный «одуванчик» — углицкий князь Владимир Константинович. Так себе, средней руки князек…
Михаил повернул голову:
— Уважаемый, а о владимирских князьях чего скажешь?
Алим-буга махнул рукой:
— Такие же. Правда, посильнее других. Молодой князь, Искендер — тот еще здесь мало известен. Однако уже многие его уважают — единственного. Хан Бату к нему благоволит, любит, как сына, «тысячу» менгу дал — против немцев. Да и с Сартаком они — не разлей вода. Опасно это! Тут и других влиятельных людей — море.
— Ну уж, — Ратников усмехнулся. — Александр еще не самый главный князь. Батюшка его, Ярослав Всеволодыч, на владимирском столе сидит твердо.
— Ярлык выпросил, потому и сидит, — человек Сартака презрительно сплюнул. — Еще лет шесть назад, до полночного похода, я помню, он в Булгар приезжал, к Кутлу-буге, наместнику, к эмиру Гази Бараджу. Дань зачем-то привез немерянную, хотя еще ни один ханский воин в русских землях не показался. Голову себе обрил в знак покорности — эмир с наместником тому потом долго удивлялись.
— Старый авантюрист. Но ведь ярлык-то выпросил!
— Выпросил, — согласно кивнул Алим-буга. — Но много позже. Дождался, когда родич его, Юрий, великий князь владимирский, на Сити падет, и тут же — к хану. Ну по старшинству — на трон имел право, вот сиятельный хан ему ярлык и пожаловал. Ладно, бог с ним… Вот еще деятели — кланяются. Тот, что с рыжей бородой, — Константин Ярославович, а в расстегнутом кафтане — Василий Всеволодыч. Так себя князишки, не особо. Тоже покровительства ищут.
— Понятно. Не сами по себе в авторитете будут, так хоть через Орду. Всем хан Бату нужен!
— О, не то слово! Глянешь иногда, так и подумаешь: и как же раньше-то русские князья без татар жили? Кому кланялись, у кого защиты просили? Кого старались в своих интересах использовать?
— Кипчаков иногда…
— Кипчаки слишком слабы были. А вот еще, — Алим-буга сухо кивнул на целую толпу в одинаковым червленых плащах. — Ростовские князья, целый выводок. На Ярослава Всеволодыча жаловаться приехали, дурачки. Думают, что-то у них выгорит. Ага, как же! Зря, что ли, Ярослав Всеволодыч башку себе брил? Зря дары хану и ханшам возил? Зря сына своего, Искендера-Александра с царевичем Сартаком знакомил? Э-э, нет, не зря! Так что напрасно ростовские тут что-то ищут… хотя кое-что найдут — князя владимирского соперников уж всяко, кто-нибудь да поддержит. Даже, может быть, и сам великий хан. Так, на всякий случай. Ну, не он, так Берке, Баракчин-хатун или какой-нибудь дальновидный мурза… Вон тот, старый, с седой бородой — князь Василько Ростовский, рядом с ним, на хряка похожий, — Борис Василькович, по его левую руку — Глеб — это все сыновья. А вот чуть позади — племянник, Всеволод, с сыновьями своими — Иваном и Святославом.
— Да-а, — покачал головой Ратников. — Целый выводок. И всяк — своей выгоды ищет, друг дружку утопить норовя. Основной лозунг российских чиновников — умри ты сегодня, а я — завтра.
— Ты это о чем? — Ак-ханум удивленно повернулась в седле.
— Так, о своем, о грустном.
Да уж, грустное было зрелище — эти все жополизы-князья! У себя-то в княжествах их, верно, уважали, поскольку ведь положено князей уважать… а тут… Господи, да нечто ж можно вот так унижаться, совсем о чести забыв и лишь только о личной выгоде помня? Здесь, в Сарае, вон, шеи гнут, улыбаются искательно, а вернутся домой — и не подойдешь! Важные, спесивые, фу-ты ну-ты! Не так кто посмотрит, так и собак велят спустить. А тут они все белые и пушистые. Князья… князюшки… вертикаль власти.
Быдло, самое натуральное быдло!
Ратников вдруг, сам для себя незаметно, о судьбах России задумался. О начальничках, совесть давно потерявших. Вот почему в России, как в средневековой Орде, даже хуже? Да потому что человечек любой, на высокое место назначенный, очень хорошо понимает — почему он туда, на это место, попал. Совсем не потому, что такой умный и знающий (хотя у многих и ум и знания есть, но ведь вовсе не в этом дело!), нет, не поэтому. А благодаря ленивому шевелению еще большего начальничка пальчика. И прекрасно этот, новоназначенный, знает: чуть что не так, чуть какое непокорство — высший начальник снова пальчиком шевельнет этак слегка… И покатиться головенка в кусты! Запросто! Оттого все начальнички — словно зайцы. И оттого они, сердечные, маются, ведь сами-то понимают прекрасно — кто такие есть и почему в этом кресле сидят. А хотят — хотят! — казаться людьми большими, значимыми и, вроде как бы сами по себе, вроде как бы с другими большими шишками на равных, а над обычными людьми уж куда как выше! Оттого и желание пыль в глаза пустить, мигалки эти, лимузины блестящие. Нормальному, совестливому, знающему и себя ценящему человеку ничего этого не надо, а вот какой-нибудь не шибко умной, но хитрой, жестокой и алчной бессовестной тварюшке, в начальственное креслице мановением чужой десницы задницей чугунной усевшейся, без мигалок, лимузинов, вип-залов — никак! Потому что без всего этого ощущение власти уйдет, испарится, и останется «голый король» — никому не нужное дрожащее быдло. Оно так рано или поздно и случится, и те, кто не слишком уж глуп, это тоже хорошо понимают (не по Сеньке шапка!), а потому и спешат воровать, брать откаты, законы для себя любимых придумывать… Орда! Что уж тут скажешь? Орда…
Хотя… и эта, плохая, власть (а другой-то нет и вряд ли когда-нибудь будет) куда лучше, чем полная анархия, откровенное волчье право, кровь… Да и уважаемые граждане пусть на сами себя со вниманием, посмотрят. Чиновники да милиционеры не с Марса в матушку Россию засланы — это ж все наши люди, такие же, как мы, плоть от плоти. Обычные граждане, конечно, в таких масштабах, как высокопоставленные чиновники, не воруют — так это не из-за честности вовсе, а потому, что возможностей нет, силенок, грубо говоря, не хватает. А было бы? Миша, правда, знал одного честного человека — Веселого Ганса дружка. Молодой совсем парень, но из — так скажем — зажиточной семьи. Никогда ни в чем особенно не нуждался, машинку с помощью родичей справил, жилье, потом тетушка любимая померла — племянничку еще одна отошла квартирка. Вот и трудился он себе помаленьку опером — честным и правильным. А когда все есть, чего ж не работать-то? А если б не было? Вопрос риторический, да и вообще — неча на зеркало пенять! А опер тот честностью своей, между прочим, гордился, хотя было ли чем гордиться-то? Когда все вот так, на блюдечке.

— Ну, — Ак-ханум улыбнулась, толкнула задумавшегося Михаила локтем. — Все услыхал? Всех увидел? Теперь твоя работа начнется.
Ратников кивнул:
— И что конкретно я должен узнать?
— Снова говоришь непонятно.
— Ну… Ты сказала — «все». Но это как-то…
— Я тебя поняла, Мисаиле. Узнай, кто из них с кем договорился и о чем.
Да-а… Ратников покачал головой — задача-то не из легких. Но кто сказал, что будет легко? С другой стороны, пообретаться среди ордынских русских — тоже дело неплохое: Темку-то где-то там нужно искать. И еще этих… людокрадов. С браслетиками!

Человек предполагает, а Бог — располагает. Напрасно Миша надеялся, что, исполняя задание княжны, проникнет в русскую общину Сарая. Как быстро выяснились, князья с ордынскими русскими не общались — брезговали, свиньи чванливые, как же — они же особо важные персоны, випы!
Ростовские князья со всем своим табором поселились в виду ханского шатра, в специально выделенной им юрте — там так вот, по-татарски, и жили, отгородившись от всех плотным кольцом обслуги и стражников.
Князья углицкие и все остальные прочие такой халявы не имели и жили в городе, на подворье, нарочно поселившись подальше от местных русских по принципу «гусь свинье не товарищ».
Этих вот, углицких и прочих, было проще всего достать, с них-то Михаил и начал, заявившись на подворье под видом боярина-новгородца, ищущего в Сарае приличный, дающий немаленький куш, пост.
— Хочу вот, в баскаки податься, — угощая вином охочего до дармовой выпивки «молодшего князя» Василия, делился своими мыслями Ратников.
С князем он познакомился возле церкви, вполне к месту ухватив за воротник сдернувшего княжеский кошель воренка, которого сам же специально для этого и нанял.
— Эй, господине! Не твоя ли мошна?
— Что? А ведь моя! — чернявый, похожий на проигравшегося в пух и прах выгнанного из полка гусара, князь радостно принял кошель. — Вот благодарствую, мил человек, спаси тя Бог!
— Жаль, татя-то упустил, уж не взыщи.
— Да пес с ним, с татем! — князь Василий подмигнул и залихватски подкрутил усы. — Вижу, человек ты не бедный.
Ха! Еще бы! Зная, что по одежке встречают, Михаил приоделся по местной довольно-таки эклектичной моде и выглядел теперь, как брачующийся фазан: поверх ярко-голубого, подпоясанного желтым шелковым поясом дэли — ярко-пунцовый армяк, отороченный беличьим мехом, ну а на плечах — небрежно накинутый плащ нежного травянисто-зеленого цвета. Да, еще лихо заломленная набекрень соболья шапка! Ну и меч в красных сафьяновых ножнах — вот этот меч-то ясно указывал, что «господин боярин» человек не простой. Вообще-то русским в Сарае оружие носить запрещалось.
Уселись неподалеку, в харчевне, хитрый гусар-князь сразу же заказал кувшинчик, а уж дальше как-то уж так само собой вышло, что за выпивку платил Ратников, а пил новый знакомец, как выяснилось, изрядно, можно даже сказать — лихо. И так же лихо болтал, хвастался:
— Да мы вчера, да к самому царю! Сам царь нас чествовал!
— Ну уж прямо так и чествовал?
— Гм… ну, не чествовал… но — с честию принял!
— Сам царь… А кроме царя Бату, с кем-нибудь еще встречались? Просто я тут, в Орде, многих знаю, могу, если надо, чего подсказать — стоит кому подарки дарить, или так, пустое.
— А, вон ты про что! — князь махнул рукой. — А ну-ка, выпьем. И скажи-ка, коли такой ушлый, кто больше на царя влияет? Царица? Братовья? Старший сын?
— А вы с кем спелись-то?
— Да покуда еще ни с кем. Хотели к братовьям царским сунуться, так там уже ростовские сволочуги свои подарки заслали. А нам с ними не тягаться — Ростов-то побогаче будет.
— Так-так, — Ратников покачал головой. — Значит, к ханам соваться не стали?
— Говорю же — не так и много добра у нас. Сразу на всех не хватит, надо кого-то одного выбирать… вот, может, царицу?
— Можете и царицу. Баракчин-хатун — женщина очень даже влиятельная. Обязательно ей надо что-нибудь этакое подарить, а уж она в долгу не останется.
— Вот-вот, — радостно потерев ладони, собеседник подозвал служку и, алчно блеснув глазами, заказал еще выпивки.
Выпили.
— А худой-то этот ваш, в шапке собольей, — закусив, промолвил Михаил. — Неужто такой бедняк?
— Худой? А, князь Владимир Константинович. Ну ты, Мишаня, нашел бедняка! Не, князь Владимир богат, я тебе скажу! Но и прижимистый, гад худой, и, между нами говоря — скупердяй, каких мало.
— А, вон оно что… А ростовские, конечно, богаты.
— Да уж, конечно. Князь Василько Ростовский, гнида пучеглазая, всю масть нам тут портит. Ишь, понаехали. Со всеми мурзами задружиться хотят.
— А Ярослав Всеволодыч как на это посмотрит?
— Похабник старый! Помним, помним, как он башку себе побрил да в ногах татарских валялся, ярлык выпрашивал. Юрия, родственника своего, предал — специально у Сити-реки на помощь не пришел, с татарами сговорясь… А потом — хап! И уже — великий князь владимирский! Стар, стар — а ухом не вялит, так-то!
Похожий на гусара князь быстро хмелел, и вот уже заорал песни, а потом, вдруг протрезвев, спросил:
— А ты про баскака… правду ли молвил?
— Вот те крест! — Ратников размашисто перекрестился. — Даст Бог, баскаком и стану. Буду для царя дань собирать.
— На откуп бы хорошо…
— Ишь ты, на откуп! — насмешливо ухмыльнулся Михаил. — На откуп-то хорошо, никто не спорит. Только таких желающих, я чаю, и тут, в татарах, много найдется!
— Да уж, — князь Василий сокрушенно мотнул головой. — То так. Ладно, значит, к царице податься советуешь?
— Да ничего я вам не советую, с чего ты взял? Просто намекаю.
— Что ж — благодарствую за намек. Еще по кружечке? На посошок?
— Давай, — Ратников поспешно спрятал усмешку. — Слышь, княже, а ты, случайно, людишками не торгуешь?
— Я — нет.
— Жаль. А то б я красивых холопок прикупил. А кто торгует, не знаешь?
— Хм… — гусар-князь задумчиво подкрутил усы. — Да можно найти. Константиныч, вон, девок с собой привез… но это все — на подарки, а не так, чтоб продать.
— А ростовские? Эти как?
— Да пес их знает. Мы ведь не особо дружимся, хоть и соседи.
— А Ярослав Всеволодыч, князь великий Владимирский — над вами всеми старший?
— Гнида бритая! Ну да, так — старший. Ярлык, сука гладкая, выпросил.
— Не очень-то ты, я смотрю, его любишь.
— А он не девка красная, чтоб любить! Два сынка вон, тоже еще подрастают — Алексашка с Андреем. Меж собой собачиться начинают — Александр на татар смотрит, Андрей — на свеев с прочими немцами.
— Александр-то на Неве-реке хорошо свеев прибил!
— Александр? На Неве? Свеев? Никогда не слыхал.
— Ну то новгородские дела…
— А-а-а…
— А про Чудское озеро ты хоть слыхал?
— Про Чудское слыхал. С немцами орденскими там собачились… татары еще войско давали… Ладно, ладно, оставь! Сам заплачу. Эй, теребень…
Вытащив из кошеля горсть меди, князь картинно швырнул всю это мало что стоящую мелочь на стол, и, казалось, сейчас подкрутит усы да совершенно по ухарски скажет — сдачи не надо!
Нет. Не сказал.
А на столе, средь мелочи, Михаил вдруг углядел денежку… серебристый российский пятак!
— Ого! Это у тебя откуда? Непонятная какая серебряшка.
— За такую серебряшку купцы морду набьют!
— Неужто, не серебро?
— В том-то и дело, что нет! Так, железка. Третьего дня Бориско Ростовский в кости ей расплатился, гад ползучий! Я-то дурень, не посмотрел, тоже вот, как ты, думал — серебряная. Хрен те на!
— Что же, Бориско Ростовский…
Михаил хотел сказать «бесчестную монету чеканит», да вовремя спохватился: в русских землях в эти времена вообще никаких монет не чеканили, так в истории и прозвали — «безмонетный период». Для расчетов использовали серебряные слитки — гривны, беличьи и куньи шкурки, разноцветные бусины или пользовались монетами иностранными — старыми арабскими дирхемами, византийскими солидами или вот — серебряной ордынской «денгой».
А в монгольской империи, кстати, уже был основан первый банк и выпущены бумажные ассигнации…
Значит, Бориско Ростовский… Борис Василькович. Тот самый хряк… Или хряк — это Василько?
— А точно — от князя Бориса монетина эта?
— От него, от него, от гада! Век не забуду и тоже свинью подложу, ужо попомнит.

Ну, естественно, вечером Ратников снова явился домой пьяным — такая уж сложилась традиция, в чем, по старой монгольской традиции, никто не видел ничего худого — ну выпил человек, идет себе осторожненько, шатается — значит, хорошо у него на душе, радостно! Значит, ничего он дурного не замышляет… Да уж, что и говорить, трезвенников в Орде не жаловали, в полном соответствии с позднейшим русским присловьем о том, что ежели человек совсем водку не пьет, так он либо больной, либо сволочь. Кстати, так оно частенько и выходит.
— Отправлю-ка я в следующий раз с тобой слуг, — смеялась Ак-ханум. — Вот Джаму и отправлю. Мало ли, свалишься еще в канаву, замерзнешь — ночи-то нынче холодные.
— Вот уж спасибо тебе за заботу, краса моя, вот спасибо! Неужто тебе не все равно, что там со мной случится?
— Конечно, не все равно! Ты же мой человек, верно?
— Ну конечно — твой.
— А по-настоящему преданных людей у меня не так уж и много. Как и у всех.
— Ишь ты, — Ратников покачал головой. — Значит, я тебе по-настоящему преданный?
— Да, похоже, что так. Просто тебе больше деваться некуда.
— А… Слышь, Ак-ханум, а почему ты замуж не выйдешь? Такая красивая, богатая… свободная женщина степей!
— Вот именно, что свободная! — княжна хмыкнула — видимо, ее этот поздний разговор забавлял. — А выйду замуж? Одену себе на шею хомут — оно мне надо? Нет, может быть, когда-нибудь и выйду… хорошо бы по любви. Я ведь до сих пор еще никого не любила. Тебя тоже не люблю…
— Кто б сомневался…
— Но использую.
Молодой человек желчно усмехнулся: все-таки, ну, до чего же откровенная женщина эта Ак-ханум! Без всякого там восточного коварства-притворства — один голый расчет и цинизм. Наверное, то и неплохо…
— Ну? — Велев принести в юрту (нынче в ней и сидели) вина и закуску, юная госпожа сверкнула глазами. — Давай, докладывай. Вызнал чего?
— Да кое-что есть…
Ратников вполне толково и обстоятельно доложил о разговоре с углицким «молодшим» князем. Ак-ханум слушала внимательно, кивала:
— Так, значит, углицкие к Баракчин-хатун решили податься? Ну-ну… А ростовцы?
— К ростовским загляну завтра.
— Ладно… иди к себе, спи.
Выгнала все же. Ну и ладно. Миша давно уже заметил ошивавшегося вокруг юрты молодого и красивого воина из десятка толстощекого Шитгая. Что ж… Ак-ханум в своем праве. С кем хочет, с тем и спит. Свободная госпожа степей!

Утром Ратников поднялся поздно — никто не будил, а во дворце у него уже была своя каморка, в левом крыле, рядом с лестницей. Ничего себе такое помещеньице, площадью метров двадцать с глинобитной лежанкою и застеленным кошмой полом.
Все остальные русские — невольники и слуги — жили в приземистом сарайчике во дворе, никто их не сторожил — да и куда было бежать-то? Здесь хоть кормили, и очень даже не плохо, к тому же совсем непосильной работой не тиранили. Так — все строили, строили… За водопровод вот только не брались — раз уж Михаил обещал договориться с профессионалами.
Итак, «пятак» Бориса Ростовского! Откуда у князя такая денежка? Спер где-нибудь? Или на сдачу дали? Что гадать, нужно было выяснять, спрашивать… А для начала встретиться с подрядчиком Евстафием — Ак-ханум просила, да и самому нужно было: вдруг ушлый рязанец что-нибудь да узнал об Артеме? Обещал ведь.

Когда молодой человек наконец выехал на гнедом своем коньке с усадьбы, с серого низкого неба накрапывал мелкий холодный дождик. День выдался хмурый, пасмурный, что, однако, не мешало мелким торговцам, водоносам, разносчикам…
— А вот шербет, шербет… Купи, господине!
— Пошел ты со своим шербетом. Лучше бы вина предложил!
Вот и знакомая харчевня, за церковью Петра и Павла, там и уговаривались встретиться с подрядчиком. Да и как же не встретиться, коли теперь уж они — друзья?!
Пока Ратников спешился, пока подозвал служку да препоручил коня, подошел и Евстафий. Улыбнулся:
— Здрав будь, друже.
— И тебе не хворать. Что бездельничаешь?
Рязанец засмеялся:
— Скажешь тоже! Артельных своих по работам расставил с утра еще, проверил, что там да как. Теперь новые заказы искать надобно! Кстати, как там твоя ханум?
— Тоже водопровод хочет. А что — у тебя заказы кончились?
— Да нет. Просто и о будущем ведь нужно думать.
— Понятно — расширяешь, так сказать, практику. Как там моя просьба?
— Есть один странный парнишка, — подумав, ухмыльнулся подрядчик. — У Мефодия-ювелира в слугах. Завтра пойдем, глянем.
— А чего не сегодня?
— Сегодня не выйдет никак — Мефодий на богомолье отправился, к зарецким старцам, в скиты, к завтрему только вернется, а без него никто нас на подворье не пустит. У ювелиров — у них, сам понимаешь, с этим строго.
— Понятно, — Михаил кивнул. — А чем же он такой странный, отрок тот?
— Да заговаривается, всякие небылицы плетет — подмастерья заслушиваются, уши развесив. Я через них и узнал. И… вот еще… рисунок принес… Этот отрок рисует, письму уже выучился, знать, не так глуп.
— Так где рисунок-то?
— Вона!
Евстафий с усмешкой вытащил из-за пазухи небольшой свиток желтоватой китайской бумаги, из тех, что была здесь в ходу, протянул…
Ратников едва не поперхнулся вином, увидев изображенные на листке автомобили, самолеты, небоскребы, мосты…
Ну, точно — Темкин рисунок! Господи… неужели — нашел?
— Завтра, говоришь, сходим?
— Ну, конечно, пойдем. Только не с утра — утром встречаюсь с одним мурзой. — Давай, вечером?
— Уговорились! Вечером, так вечером.
Да, Ратников сейчас ликовал! И было с чего.
В таком вот приподнятом настроении попрощался с дружком до завтра и, взгромоздясь на гнедого конька, поехал на окраину — к юрте ростовских.
Поднявшийся ближе к обеду ветер разогнал серые облака. Выглянуло небритое солнышко, облизнулось, сплюнуло да и закатилось себе обратно за облако — хрен вам, еще не весна, еще и зимы-то толком не было!
И, тем не менее, даже такое — в золотисто-желтых прожилках облачности — небо сияло, сверкало, переливалось речным жемчугом, и оттого, от сверкающей красоты этой на душе у Михаила было сейчас хорошо и приятно.

Нужное место Ратников обнаружил самостоятельно, ни у кого не спрашивая — ростовские забулдыги-князья, забившись в свою вип-юрту, пьянствовали с тоски да наперебой орали тягучие длинные песни. Все больше традиционной антикочевнической тематики:
— Ай ты, гой еси, светлый Игорь-князь! А пожег бы ты да вежи половецкие…
И дальше — все вот в таком, не отличавшемся особой толерантностью, духе. Видать, даже и этих выжиг вконец достали татары.
— К кому, бачка-джан? — стоявшие у юрты стражи — воины в унылых серых кольчужках — приняли модно одетого Ратникова за татарина.
Подумав, молодой человек не стал убеждать их в обратном, а спешившись, бросил поводья коня:
— Лошадь мою привяжите. Князь Борис Василькович где?
— Там, господине, в шатре. Слышь — песню поют?
— Слышу. С утра уже нализавшись. Ладно, — Михаил швырнул воину цветную бусину. — Пойду, гляну.
— Постой, господине! — поклонившись, неожиданно возразил страж. — Охолонь-ко, а я пока доложу.
— Ин ладно, — махнул рукой Ратников. — Беги, докладывай.
— Ты не сумлевайся, господине. Я быстро, сейчас…
Воин скрылся в юрте… и тотчас же выскочил с самым недоуменным видом:
— Господине! Забыл ведь спросить, как про тя доложить-то?
— Скажи… Ибрагим-мурза! Ханский конюший боярин.
Кивнув, стражник снова скрылся в юрте:
— Так какой-то мерзавец с ханской конюшни.
— И чего этому мерзавцу надо?
— А не знаю, князюшка, не сказал.
— Ну, зови.
Поправив на голове шапку, Ратников нырнул под полог:
— Здорово, парни. Салям!
— И тебе… — Сидевшие на ворсистом ковре князья приосанились. — Тебя что, сам царь с конюшни послал? Лошадей нам обещал… давно.
— Лошадей потом сами у него спросите, — нагло усаживаясь рядом с мордастым хряком — князем Василько Ростовским, незваный гость потер руки. — В кости играете?
— Играем, — старый князь с готовностью ткнул локтем молоденького юношу, видать — сына. — Эй, Глебушко, Бориску покличь. Спит, поди, Бориска-то?
— Да спит, сволочь, что ему сделается?
— Э-э! Нешто можно так братца-то родного ругать?
— Можно, батюшка! Он вчера шапку мою Ваське Углицкому проиграл! И твой воротник, тот, бобровый.
— Воротник мой проиграл? И впрямь сволочь, креста на ем нет!
— Не, крест он потом в обрат отыграл. Может, пущай лучше спит?
— Все равно — покличь.
Пожав плечами, князь Глеб, пошатываясь, поднялся на ноги и нетвердой походкою направился к выходу. Вышел и долго с шумом мочился где-то рядом, после чего, довольно рыгнув, вернулся обратно и громко позвал:
— Борька! Спишь, что ли?
— Ну, сплю, — неожиданно спокойно отозвались откуда-то из-за перегородки. — А что ты блажишь-то? Воротник чужой пожалел?
— От народил иродов! — сокрушенно посетовал князь Василько. — Ты что же, мурзаевич, вина совсем не пьешь?
— Отчего же не пью? — Ратников усмехнулся. — С хорошими-то людьми чего же не выпить?
— От это правильно! От это по-нашему… Онфим! Офимко! Тащи еще кувшин.
Насколько мог судить Михаил, ему сейчас оказывали милость, все же он назвался мурзой, а не ханом, а принимали его — как равного: усадили рядом, угощали вот вином.
Явились наконец Глеб с Борисом — высоким одутловатым парнем, лохматым и не очень-то любезным со сна.
— Ты, что ль, мурзаевич?
— Ну, я.
— Ну, выпьем тогда.
Выпили, закусили, пошла беседа. Причем такая, от которой у Ратникова, будь он из местных, давно б завяли уши. Ничуть не стесняясь гостя, ростовские князья, как видно, продолжая начатую отнюдь не сегодня тему, взахлеб обсуждали своего сюзерена и родственника — великого князя владимирского Ярослава Всеволодыча, причем именовали его исключительно «бритоголовым чертом», видать, в память о том, как князь ездил с поклоном в Булгар.
— Бритый-то бритый, а ярлык-то у него! — закусывая, цинично хмыкнул Борис. — Да я б ради ярлыка за великий стол… я б не только башку да морду — задницу бы побрил!
— Срамник ты, Боря!
— Батюшка, у тя давно уже отжившие взгляда. Рассуждаешь, как двести лет назад. А времена-то сейчас не те уже. Скажи ему, Глеб!
— Да, батюшка, изменилось времечко-то. Сейчас честь-то не в чести, а в глубокой заднице! Вон, черт-то бритый — на коне! И сын его старшой, Олексашка, к царевичам в друзья набивается. Слышь, мурзич, ты царевича того знаешь?
— Сартака?
— Да, да, так его и зовут.
— Хороший человек. Христианин, между прочим.
— Христианин, а жен, говорят, не одну имеет!
— Ну, так у них тут можно.
— Ты чего зашел-то, мурзич? Просто так или с делом каким?
— Мимо к хану шел… дай, думаю, загляну — посмотрю, кто тут.
— А-а-а…
— Ой, забыл спросить… Ты вчера Ваське Углицкому денежку смешную проиграл?
— Что еще за денежку?
— Ну, монетку… не серебряную и не медную… не понять, какую.
— А-а-а, вон ты про что, мурзич. А тебе что до монетки этой за дело?
— Так… я вообще люблю денежки собирать.
— Ишь ты — это дело все любят. А ту монету… я уж теперь и не вспомню, откуда она у меня? М-м-м…
— Ты б лучше вспомнил, Боря! — с нажимом произнес Ратников. — А то ведь у нас тут законы свои.
— Думаешь, я монеты бесчестные чеканю?! — взвился вдруг князь. — Да ни в жисть! А этой деньгой со мной новгородец один расплатился — узду у человека моего сторговал.
— Что за новгородец? — насторожился Ратников. — Не Мирошкиничей человек, случайно?
— Может, и их, — князь Борис спокойно кивнул. — А может, и не их, может — Мишиничей, кто его знает? Наше ли, княжье дело о каждом холопе ведать?
— То верно — не княжье, — Ратников важно кивнул. — И все ж… Сам Бирич-оглан этим делом заинтересовался!
— Сам Бирич-оглан?! А кто это?
— О! Очень важный человек! Очень.
— Ну так бы сразу и сказал, — князь Борис потер руки. — Пойдем тогда покажу, где того новгородца сыскати.
— Пойдем, — обрадованно поднялся на ноги Михаил. — Покажешь. От того от Бирич-оглана тебе большой респект будет!
— Что будет?
— Ну, уважение — так скажем.
— Что мне его уважение… лучше б денег дал или с ярлыком поспособствовал.
— Может, тебе еще и всю русскую дань на откуп отдать?
— Ладно, мурзич, не шути. Идем.

Когда они вышли на улицу, снова моросил дождь, нудный, промозглый и серый. И столь же нудные серые лица были, казалось, у всех вокруг: у князя Бориса, у его воинов, и у только что подъехавшего откуда-то всадника с челядью.
— Здоров будь, князь! — громко приветствовал нового гостя Борис. — Заходи в вежу, там все. А я скоро буду, ты дождись.
— Мне б с тобой словом перемолвиться, княже.
В госте — небритом и помятом — Михаил неожиданно узнал князя-гусара Василия, с кем вчера только пьянствовал напропалую.
Вчера пьянствовали, а сегодня — гляди-ко — не признает, морду воротит. Вот она — классовая спесивость!
Пошептавшись о чем-то с Василием, князь Борис зачем-то скрылся в юрте… Потом вышел — не один, с воинами.
— С нами поедут — мало ли!
Интересно… а до того, похоже, он и не собирался охрану с собой брать… Ладно, так уж положено — все-таки князь. Ладно… Лишь бы новгородца того показал… весьма подозрительного.
Они поскакали наметом и вскоре уже были в центральных кварталах, где, проехав мимо какой-то стройки, свернули к постоялому двору.
Князь спешился:
— Идем, мурзич… Лошадь-то свою оставь, авось не сведут — людишки мои присмотрят.
Борис, Михаил и воины вошли в корчму, вонючую и грязную, поднялись по узенькой лестнице наверх, спустились во двор, и, миновав его, оказались в каком-то непонятном месте — то ли это был склад, то ли недостроенная церковь, Ратников так и не понял. Массивные перекрытия, маленькие решетчатые оконца под самым потолком, обитая железом дверь. Каменный, замызганный известкой, пол…
— Вперед проходи, мурзич… Сейчас тот, кто тебе нужен, и явится… Ха-ха! — Князь захохотал.
Михаил прошел вперед. Дверь захлопнулась…
— Ну, посиди покуда. Мурзич, говоришь? Ну-ну!

Глава 11
Осень — зима 1245 года. Сарай
КОРЯГИН

Справа маузер и слева,
И, победу в мир неся,
Пальцев страшная система
Врезалась в железо вся!

Александр Прокофьев.
Матрос в октябре

Ай, нехорошо как вышло-то! Сиди вот теперь здесь, коли такой дурень. Ишь ты, расслабился, князьям поверил, поехал черт-те куда. Теперь самое главное — вызнать, при делах эти суки или просто так осторожничают, на всякий случай? Мол, что за людина к ним подокралася да с какими такими целями? Может, и так. Скорее всего. Тогда ничего, тогда легче — уж всяко можно придумать что-нибудь. Хотя вообще-то лучше ничего покуда не думать, а поскорее отсюда выбраться!
Пройдясь вдоль стен, Михаил внимательно осмотрелся — решетки на окнах казались весьма крепкими, даже с виду, а вот никаких стекол не было, похоже, еще не успели поставить — тут все еще строилось, пахло сырой штукатуркой, известкой и еще чем-то таким специфично строительным, в чем, верно, разбирался лишь «водопроводчик» Евстафий Ерш.
И, как назло, никаких кирпичей по углам не валялось, ничего такого. Молодой человек схватился за пояс — к тому месту, где с утра еще висел кинжал… Ага, не висит уже. Когда только спереть успели? Ну долго ли умеючи-то, князья эти чертовы — ворюги те еще. Ладно…
Подойдя к дверям, Ратников потрогал петли — створки открывались вовнутрь, и можно было этой створкой ударить вошедшего, а потом… потом видно будет. Главное — сразу же ошарашить, выбить из колеи. Того, кто придет. Или — тех. Только вот, когда они придут-то? Может, и вообще через пару дней. А между прочим, на дворе не май месяц, и холод тут — прямо до костей пробирает.
Михаил снова прошелся, теперь уже подолгу задерживаясь у каждого оконца. Уж, слава богу, ростом узник вышел немалым, а потому достаточно было приподняться на носки, чтобы краем глаза увидать: что там снаружи, на улице, делается! Два окна слева от входа выходили во двор, пустой и унылый, огороженный высокой — метра два с половиной — глинобитной стеной, оконце справа смотрело на улицу — такую же пустынную, как и двор. Окраина. Только не та, что в степи — привилегированная — нет, эта выходила куда-то к реке, откуда явственно тянуло промозглой сыростью.
Молодой человек быстренько проверил на крепость все решетки — напрасно старался, те даже не шелохнулись — пнул пару раз дверь — с той стороны никто не закричал, не заругался… вообще, никак не прореагировали. Это хорошо, значит, часового к узнику не приставили, не сочли нужным. Хорошо… А вот решетки, наоборот, не хорошо были вделаны — с той стороны, снаружи кирпичом да штукатуркой придавлены, не от воров охраняться, а узников несчастных стеречь!
Ратников снова выглянул на улицу… и заметил одинокого всадника, ехавшего куда-то, не торопясь, с самым праздным и скучающим видом. А это было неправильно, шариться тут безо всякого конкретного дела, да еще в такую погодку — с дождем, с ветром, со снежком мокреньким. Хороший хозяин собаку не выгонит! А этот вот черт… Конек — обычный монгольский, приземистый, на плечах — бесформенный малахай, подбитый лисьим мехом, под ним, на поясе — сабля в красных сафьяновых ножнах, на ногах — мягкие сапожки-ичиги. Круглая, отороченная куницей шапка… не из дешевых, но и не из самых дорогих. Шапка, малахай, сабелька… Не «Лексус», но и не старая «Семерка». А, так скажем, какой-нибудь кредитный «Логан». По-местному, значит — не князь, не хан, не боярин — служилый человек при ком-нибудь. Вряд ли сам по себе.
И что тут, спрашивается, этому служилому человеку делать? Да еще так вот, не спеша. А глазами-то, глазами-то — зыркает, поляну сечет. Соглядатай? Тот самый часовой, что, верно, и должны были оставить подлые суки-князья? Хм… что-то не похоже.
Впрочем, а что гадать-то? Взять, да и спросить.
— Эй, эй! Господин-товарищ! Гуляете?
Незнакомец тотчас же оглянулся на крик, мазнул по оконцу взглядом — словно бы чего-то такого и ждал. Узник подпрыгнул, помахал рукой — мол, подъехал бы ты, мил человек, поближе, а то, что отсюда орать-то?
Служилый словно бы услыхал Мишины мысли — завернул лошадку и вот уже оказался под самым окном. Ухмыльнулся:
— Чего, добрый человек, голосишь-то?
Черт возьми, русский! Ну здесь то не удивительно. Но — добрый человек?! Ратников явно обрадовался — поистине, хорошо сказано, этак обнадеживающе, что ли.
— Да вишь, какие-то шпыни заперли. Вроде никому ничего не должен.
— А чего ж тогда заперли-то?
— Да так… В чужие разборки встрял.
— В чего встрял? Хотя — твое дело. Поехал я — дела.
— Эй, эй, погоди! — заволновался узник. — Что, прямо так и поедешь? А то поговорили бы.
— Да неудобно тут разговаривать. Холодно, да и вообще — сыро.
— Вот и я про то! — охотно поддакнул Ратников. — Нам с тобой в какую-нибудь корчму хорошо бы.
— Хорошо бы, — всадник согласно кивнул. — Только ты-то вот вроде как заперт.
— Да заперт, — досадно сплюнул Миша. — А ты б, мил человек, аркан к решеточке привязал, да лошадкой и дернул. Мне-то отсюда неудобно выдавить — больно уж высоко, не разбежишься, не прыгнешь — чай, не человек-паук.
— Дернуть, говоришь? — осматриваясь по сторонам, негромко повторил незнакомец. И вдруг улыбнулся. — А что? Пожалуй, дерну. А ну-ка… помоги привязать.
Да-а-а… Одна лошадиная сила — это все же куда больше человечьей! Служилый стегнул конька… не особенно-то тот и напрягся, а вот штукатурка да кирпичики так и треснули, посыпались во все стороны, и вылетевшая со своего места решеточка жалобно хлюпнулась в лужу.
— Ну, вылазь! — обернувшись, расхохотался избавитель. — Да ты в окно-то протиснешься ли?
— Протиснусь, — подтянувшись, Ратников нырнул в оконный проем «рыбкой»… едва не в лужу!
Но в грязи измазался будьте нате, служилый даже испугался:
— Э-э! Кто ж теперь нас в добрую корчму пустит?
— Ничо, тут и недобрых полно, — опасливо оглянувшись, Михаил наконец улыбнулся. — На Зарядье знаю одну. Даже парочку. Там мечеть рядом и Великомученицы Хевронии церковь.
— На Зарядье, говоришь? — избавитель присвистнул. — Это ж черт-те где!
Беглец лишь махнул рукой:
— Да мне, мил человек, все равно, лишь бы отсюда подальше.
— Оно поняа-а-тно!
— Ну, что стоим, кого ждем? Поехали, что ли?
— Ладно, давай. Садись сзади.
На другой конец города, в Зарядье, как его прозвали русские артельщики и купцы, конечно, не поехали — слишком уж далеко, а погода не жаловала — дождь пополам со снегом припустил с новой силой, а окраины замощены не были, приходилось пробираться по глине, по глубоким лужам, так, что терпенья хватило лишь до ближайшей харчевни, впрочем, весьма многолюдной, наверное, ввиду гнусной погоды.
В основном, конечно, посетителями были русские — мастеровые, приказчики, какие-то непонятные личности в длинных темных хламидах — ну и пара скуластых, смердевших с детства не мытым телом, монгольских воинов, упившись, храпели прямо на полу в уголке, на подстеленной сердобольным кабатчиком кошмице. Ничего дурного пьяницам никто не делал, наоборот, поглядывали уважительно и с опаской. А попробовали б иначе!
— Меня Саввой кличут, Савва, Корягин сын.
Приняв от служки кувшин медовухи и кружки, незнакомец снял шапку, и Ратников наконец-то смог его как следует рассмотреть.
Лет тридцати — тридцати пяти. Узкое, немного вытянутое лицо со впалыми щеками, ухоженная бородка, тонкие темные усики, светлые — гораздо светлее усов — волосы, длинные, падавшие локонами на плечи. Этакий граф де ла Фер. Глаза умные, светло-серые, с прищуром, а на левой щеке — белесый шрам. И взгляд такой… пронизывающий, острый. Кондотьер! Как есть кондотьер — наемник. И сабелька — что надо, не игрушка какая-нибудь: тяжелая, мощная, длинная, с небольшим изгибом, а под кафтаном — Михаил это еще раньше заметил — кольчуга. Два серебряных перстня на пальцах, один — с мертвой головой, почти как у эсэсовцев.
— Ну что ж, Савва Корягович, за знакомство выпьем! — Ратников поднял кружку. — Меня Михаилом зовут, я тут… короче, человек простой, вольный. И завтра, уж позволь — тебя угощу. Ты где остановился-то?
— А что? — сделав пару быстрых глотков, Савва тут же задал встречный вопрос. — Я не похож на местного?
— Не похож, — покачал головой Михаил. — И перстни у тебя, и сабля. А главное — взгляд. Монголы такого взгляда не жалуют.
— А мне плевать, что там они жалуют, а что нет, — еще больше прищурившись, расхохотался Корягин. — И вообще, давай-ка, Мисаиле, на чистоту, а? Что думаешь, я зря тебя выдергивал?
— А что — не зря?
— Простой, говоришь, человек? Угу, угу, как же, — поставив опустевшую кружку на стол, Савва резко ухватил Ратникова за отвороты кафтана и, зло скривив лицо, прошептал: — Ты ведь из ханских веж выехал. Вместе с ростовскими князьками да углицким Васькой!
— Ой! — Михаил вежливо, но твердо оторвал вцепившуюся в отворот руку. — Смотрю, ты тут многих знаешь.
— Многих и много, — сверкнул глазами Савва. — Это они тебя заперли?
Ратников неожиданно улыбнулся:
— Они. Видать, спутали с кем-то. С пьяну-то — оно бывает. Завтра бы, на трезвую голову, разобрались, отпустили.
— Ага, отпустили бы, — собеседник глухо хохотнул. — То-то ты так рад был выбраться! Отпустили… скажешь тоже! Углицкие да ростовские князьки — упыри известные. За «белку» удавятся… А к татарам, вишь, много всякого добра навезли! С кем встречались? Кому дарили! Только не говори, что не знаешь.
— Знаю! — Михаил ухмыльнулся. — О многом могу тебе рассказать, многое поведать… ты ж меня все-таки выручил!
Собеседник с видимым облегчением кивнул:
— Ну вот и славно. Значит, не зря я за князьками от самых веж ехал.
— Я почему-то так и подумал, что ты не вот так запросто на пустыре объявился, — улыбнулся Михаил. — Явился зачем-то к татарам… хочешь дела их знать, помощи просишь… Что ж — помогу, чем смогу. Кто знает, может, и твоя подмога мне еще раз сгодится? Человек ты, я вижу, бывалый.
— Да и ты не лыком шит. У меня глаз наметан.
— Углицкие к Баракчин-хатун подадутся, — понизив голос, произнес Ратников. — Ростовские — пока не знаю. Может, к Берке, может — к Мунке. Но не к Баракчин и не к Сартаку… Сартак с суздальцами связан, точнее — они с ним. Ярослав Всеволодыч… его тут «лысой башкой» прозвали… и сын его старший Александр. Ну, тот, что на Неве-реке свеев разбил.
— На Неве-реке? — удивленно переспросил Савва. — А где это?
— А еще — немцев-рыцарей на Чудском озере.
— Про Чудское озеро слышал, — Корягин спокойно кивнул. — Они ведь потом вроде договорились?
— Да, договорились.
— А суздальцы сейчас здесь?
— Уехали. Но, — Михаил задумчиво посмотрел как бы сквозь собеседника. — Думаю, они обязательно должны были оставить своих людей. Я бы оставил.
— Я бы — тоже, — Савва покусал ус. — Ты их знаешь? Ну этих, суздальских соглядатаев?
— Нет. Но очень хочу знать. А тебя кто больше интересует? Суздальцы, ростовцы? Или — другой кто?
Савва некоторое время молчал, сурово буравя Ратникова глазами, а потом, что-то для себя решив, резко бросил:
— И суздальцы, и ростовцы, и прочие… Но и — кое-кто еще?
— Кто же?
— Некий князь. Его сейчас здесь нет… но он очень скоро появится. Может быть, уже завтра. Будет упрашивать татар дать ему удел. Любой — какой дадут. На любых условиях. И я должен знать, дадут ли? И если дадут — какой? И на каких условиях. Сможешь узнать, сообщить? Не за так, ясно дело… — Корягин потряс мошной.
— Что за монеты? — прислушался к звону молодой человек. — Серебро? Золото?
— Серебряные талеры, гроши. Из немецких земель. Есть и золотые — гульдены.
— Ого! И как все это добро у тебя в пути-то не отобрали?
— Попробовали бы… Впрочем, кое-кто пробовал… — жестко усмехнувшись, Савва поднял глаза к небу… точнее сказать — к поддерживающим крышу стропилам и лицемерно перекрестился:
— Царствие им небесное. Все-таки тоже люди. Были…
— Хорошо, — Ратников тряхнул головой. — Узнаю. Только давай-ка подробнее — что за князь?
— Да так, — презрительно отмахнулся Савва. — От князя у него только титул остался. Удела нет. Некий Михаил Всеволодыч Черниговский — слыхал?
— Что-то такое слышал.
— Сынок его, Ростислав, воевал не так давно с Даниилом, князем Галицким. Воевал неудачно — бежал к мадьярам, в Пешт, к королю Беле. И вот бежал — удачно, ныне у короля Белы в зятьях.
— Так-так, — понятливо покивал Михаил. — А папашка? Ну, этот, Михаил Всеволодыч?
— А Михаил Всеволодыч в Киеве тогда был… да взять там после монгольского разорения особенно нечего, вот и решил — подыскать себе удел. А кто ж даст? Чтоб самому-то взять — войско нужно. Вот он у Белы и попросил, по-родственному.
— Не дали?
— Не дали. Теперь князь сюда едет — просить.
— Понятненько, — Ратников задумчиво потер руки. — Послушаем, поглядим. Тебя как найти, если что?
— Я сам тебя найду. Скажи, где живешь.
— Что ж… Подворье Ак-ханум знаешь?
Кто такой был этот кондотьер Савва Корягин, Михаил, конечно же напрямую, из первых уст, не узнал, но догадывался: либо тот — человек венгерского короля Белы, либо — что вернее — Ростислава, либо… либо самого Даниила Галицкого, первого и единственного русского короля. Скорее даже — последнее, Даниил вполне мог отправить верного бойца — присмотреть за безземельным авантюристом, который — при монгольской помощи, буде такая последует — вполне мог еще много чего замутить.
Да вот, где-то так как-то. И кондотьер этот — Савва — калач еще тот, тертый. Такой может быть полезен. То есть уже полезным стал. И кого-то очень сильно Ратникову напоминал, какого-то очень хорошего знакомого… даже двух! Ну, конечно, подполковника Ганзеева по кличке Веселый Ганс и артельного подрядчика Евстафия Ерша. Все трое чем-то походили друг на друга, нет, не внешностью, хотя и здесь имелось что-то похожее, но, скорее, характером и общим отношением к жизни. Эти люди не бегали от опасностей и привыкли наносить удар первыми.

С Евстафием-то Михаил как раз и встретился уже на следующий день, как и договаривались. Возвращался с богомолья местный сарайский ювелир Мефодий, конечно же — русский. Именно у него и находился сейчас Артем; мальчишку нужно было поскорей выручить.
— Усадьба у Мефодия знатная, — погоняя коня, на ходу рассказывал артельщик. — Да ты и сам видал. С наскока не возьмешь, нет, да и Баракчин-царица ему всяческое покровительство оказывает… не просто так, конечно.
— Да зачем мне с наскока? — отмахнулся Михаил. — Мне б парня найти! А уж там договорился бы.
— С Мефодием ты вряд ли договоришься, — Евстафий прищурился. — Он не только мастерством своим, но еще и скупостью изрядной известен.
— Да сладим уж как-нибудь. Главное — парень. Был бы сыт, одет, накормлен.
— А вот с этим — плохо. Мефодий рабов своих в черном теле держит.
Михаил про себя хмыкнул — эх, Тема, Тема, и угораздило ж тебя так вот попасть! Ничего, погоди, выручим… обязательно выручим, в крайнем случае даже выкрасть можно, несмотря на всех покровителей скуповатого ювелира.
— Он по какому делу-то мастер? Серебрянник, золотчик, медник?
— Медник — скажешь тоже! Золотчик! Да еще и зернь, и скань кладет — доход большой имеет.
— Но скуп, говоришь?
— Скуп, скуп — не то слово.
— А точно — отрок-то у него?
— Да был похожий…
— Именно что — похожий.
— Ну ты ж рисунок видел?!
А вот это — да. Точно — Тема!
— Вон уже и усадьба… Ты тут особо-то не гомони, у Мефодия покровителей много, ссориться мне с ним не с руки.
Спешившись, артельщик подошел к воротам и вежливо постучал:
— Эй! Есть кто дома?
— Чего тебе? — из приоткрывшейся калиточки высунулся слуга — смуглый, одетый в какие-то неимоверные лохмотья парень лет двадцати с изможденным, тронутым какими-то подозрительными прыщами лицом осужденного за сексуальные преступления раба-галерника.
Да-а… что и сказать. Похоже, этот чертов ювелир и в самом деле слуг своих верных не жаловал. Ни едой, ни одежкою… ни вон, даже, обувью — на улице снег с дождиком, а молодец-то — бос! Ох, Тема…
— Хозяин, спрашиваю, дома ли?
— Дома. Да чужих не велел пускать.
— А мы не чужие, — ухмыльнулся подрядчик. — Доложи — Евстафий Ерш, артельщик, по делу пришел.
Служка скрылся и отсутствовал минут десять, а то и все двадцать. Ратников, конечно, уже давно плюнул бы, ушел, но куда более знакомый с местными реалиями Евстафий ждал вполне терпеливо, неспешно рассказывая какую-то длинную и не совсем понятную историю из собственной производственной практики.
— А я им и говорю — ну, кто столько песка кладет, когда тут щебень нужен? А они мне…
Досказать он не успел — заскрипели воротные петли:
— Господа мои, — поклонился служка. — Заходите.
То, что перед гостями открыли ворота, а не впустили, как каких-нибудь шпыней, через узенькую дверцу-калиточку, явно было хорошим знаком. Значит, Мефодий нежданных гостей ценил — оказал уважение.
— Во-он, сюда, по тропочке проходьте. Мимо навозной кучи.
— Фу-у… Это что — конюшня у вас?
— Хлев. Конюшня там, дальше.
— Большо-ое хозяйство-то!
— Еще и птичник есть. Работы хватает.
Слуга произнес это как-то нехорошо, грустно и безрадостно, и у Михаила от тревоги за Тему захолонуло сердце. Не заболел бы чем парень, заразы б какой не подхватил, здесь это запросто, вон, двор-то — навоз, птичий помет, мусор — полная антисанитария.
— Хозяин вас ненадолго примет. Занят очень… — негромко поведал служка, остановившись перед узорчатой — явно в восточном витиеватом-цветочном стиле — дверью, ведущей в приземистый особнячок с плоской крышей, Точнее говоря — раб. На шее виднелся ошейник с биркой на кириллице — «Мефодий злт». Ишь ты, черт, — пометил свою собственность. Это что же, и Артем, выходит, вот эдак — с ошейником.
— Ну, проходите же, господа.
Первым в дверь вошел Евстафий и, сразу же поклонившись, перекрестился на закопченную, висевшую в дальнем углу икону, а затем громко поздоровался:
— Здрав будь, Мефодий Силантьевич.
— И ты будь здоров, Евстафий, — тряхнув седой бороденкой, оторвался от маленьких тисочков небольшого росточка старик в длинном, с заплатками, платье.
Да-а, похоже, и на себе ювелир тоже экономил, даже башмаки — и те старые, прохудившиеся. Ратников следом за приятелем поклонился, подумал — тем лучше, за Тему-то можно будет немеряных деньжат отвалить, а уж, где их достать, вопрос другой.
— Ну? Чего пожаловали? — Мастер не тратил времени даром на всякие там шуры-муры и прочие приличия — даже сесть не предложил. Впрочем, тут и некуда было. Тигли, столы, верстаки, какие-то непонятные ящики, стружка… — Занят я, гостюшки, — хмуро пояснил Мефодий. — Чепь златую для царицы Баракчин-хатун мастерю — толстенную!
— Это зачем же царице такая чепь?
— Для пардуса-зверя. Эльчи-бей, купец, подарил недавноть. Вот на той цепи царица пардуса и станет держать. Ну? Говорите!
Артельщик снова поклонился:
— У тебя в слугах, уважаемый Мефодий Силантьевич, мальчонка смешной есть. Дружку моему — Мисаилу — родич.
— Что за мальчонка? — похлопал глазами старик. — У меня рабов много.
— Вот этот… — Ратников живенько вытащил из-за пазухи рисунок. — Кто вот это нарисовал…
— А-а-а, — ювелир задумчиво почесал бороду. — Есть такой, да. Токмо я его на тот берег, за глиной отправил. Ну, для отливок мне глина нужна.
Оглянувшись на дверь, он неожиданно закричал:
— Охлоня! Эй, Охлоня!
— Звал, господин? — юркнув в дверь, тут же пал на колени давешний парень — привратник.
И как это он так быстро успел? Наверняка за дверью подслушивал.
— Гостей проводи. Мне некогда.
— Господин Мефодий! — твердо произнес Михаил. — Так когда же мой родич вернется с этой твоей глины? Я хочу его выкупить и, поверь, дам хорошую цену. Любую, какую ты предложишь.
— Любую говоришь? Хм… — Мефодий махнул рукой. — Токмо с глины-то парень твой не так скоро явится. Может, седмица пройдет, может — две.
— Понятно. А далеко эта глина?
— Сказал же, на том берегу. Работы там много… до льду успеть бы.
— Ладно, через две неделю зайду. Думаю, мы с тобой сладим.
Ничего не сказав в ответ, хозяин отвернулся к тиглям. Лишь махнул слуге раздраженно:
— Охлоня! Сказал же, проводи гостей.
И это «проводи» прозвучало как «выпроводи». М-да-а…
— Идемте, господа мои, — забежав вперед, слуга зашагал к воротам.
Мимо конюшни, мимо хлева и птичника, мимо навозной кучи и роющих какую-то яму доходяг-слуг.
— Что-то не очень обрадовался этот старик, — задумчиво бормотал Миша. — А ведь я б заплатил с избытком. Серебришко есть… а не хватило бы — у госпожи занял бы. Дала б.
— Да и я б, Мисаиле, помог! Ниче… подождем, никуда твой отрок не денется.
— Осподине… — Чуть прикрыв ворота, служка Охлоня выскочил следом.
Оглянулся по сторонам и шепотом произнес:
— А Темирка-то отрок — ни на какую глину не ездил.
— О, как! — изумился Ратников. — И где ж тогда он?
Ухмыльнувшись, Охлоня пошевелил пальцами.
И ведь выпросил-таки дирхем — а как не дашь? Ничего ж тогда и не узнаешь.
— Ну вот, — опасливо оглядевшись вокруг, слуга поспешно спрятал денежку. — Я и говорю — здеся отрок ваш, на усадьбе. Хозяин, вишь, обещался Эльчибеевым людишкам его запродать — те скупают негодных.
— Негодных?
— Ну, да, — Охлоня с пренебрежением сплюнул. — Правду сказать, Темирка-то совсем малахольный, к никакой работе непригодный. На что такой? Вот Мефодий и решил избавиться, да до завтрева парня в сарай посадил, чтоб не сбег.
— А что, Тема… Темир уже бежать пытался?
— Да не-е, — слуга неожиданно рассмеялся. — Куда ж ему бегти-то? Я ж и говорю — малахольный.
— Эльчи-бею, говоришь, продать хочет… Чего ж не мне? Я больше дал бы.
— То — ты, — невесело покачал головой Евстафий. — А то — Эльчи-бей. Ты одного отрока купишь, а Эльчи-бей — и дальше, потом возьмет…
— Понятно — постоянный клиент. Значит, не продаст и уговаривать бесполезно?
— Нет, — служка покачал головой. — Не продаст. Уже сговорился.
— Жа-а-аль, — Михаил широко зевнул и усмехнулся. — Ладно, и черт с ним, с отроком. Не такой уж и важный родич. Ну, хоть на него поглядеть бы, поговорить… А уж там я, может, и с Эльчи-беем сговорился. Поможешь?
— С Эльчи-беем тебя свести? — глупо улыбнулся Охлоня. — Не-е-е… Не того я полета птица.
— Да не с Эльчи-беем, — терпеливо пояснил Ратников. — Мне б с парнем поговорить.
— Ой… нелегкое дело. Сам видишь — забор тут у нас. Собак по ночам спускають.
— Три дирхема.
— Ой, тяжело…
— Четыре.
— Пять! Токмо тебя ради — добрый ты человек, видно сразу.
Михаил тряхнул головой:
— Так я зайду ночью.
— Не!
— Что значит — «не»? Не договорились, что ли? Тогда давай серебряхи обратно.
— Не ночью, нет, — слуга понизил голос. — Как в церкви Хевронии колокола к вечерне забьют, так и приходи. Хозяин на молитву уедет, а ты во-он с той стороны зайди, с проулка — я тебе открою калиточку. Поговоришь, токмо недолго. Смотри, не опаздывай.
— Не опоздаю. А коли все добром сладишь, еще серебряшку дам.
— Вот и ладненько, — обрадованно потерев руки, Охлоня скрылся за воротами.
До вечерни оставалось уже не так и много времени, и Ратников решил не идти на усадьбу, а перекусить где-нибудь в ближайшей корчме, куда позвал и Евстафия.
— Не, не пойду, у меня еще дел полно, — с видимым сожалением отмахнулся подрядчик. — Завтра увидимся.
— Ну, как знаешь.
— И еще — предупредить хочу, — Евстафий почмокал губами. — Эльчи-бей тебе отрока не продаст, он его в Кафу под заказ отправит. Я так мыслю.
— Под заказ? — недоуменно переспросил молодой человек.
— Ну да, так, — кивнул подрядчик. — Понимаешь, с Кафой у Эльчи-бея давние связи, ему тамошние важные люди заказы делают — кому какого раба или рабыню надобно. Раз Эльичьбеевы приказчики на родственника твоего глаз положили, значит, он им нужен. В Кафу погонят, хоть чем клянусь.
— Та-ак, — прощаясь с приятелем, задумчиво протянул Миша. — Так, значит. Ладно. Посмотрим еще. Поглядим.
На углу, у проулка, какой-то явный монголоид чистил от грязи лошадь — вот уж пустое дело в этакую-то непогодь!

Выехав на людную улицу, Ратников придержал коня, оглядываясь в поисках ближайшей харчевни.
— Вон та корчма неплоха! — негромко сказали сзади. — Пироги с капустой пекут да рыбники. И пиво у них вкусное.
— Пиво? — молодой человек оглянулся…
Ну, конечно — Савва Корягин, кому еще быть-то?
— Ты как здесь?
«Кондотьер» прищурился:
— Так, проходил мимо, смотрю — лицо знакомое. Думаю — не ищет ли с кем выпить? Так пошли?
— Пошли, — спешившись, Михаил взял конька под уздцы. — Хорошая, говоришь, корчма?
— Добрая.
Ясно было, что Корягин здесь не просто так ошивался — специально выследил, подошел. Знать, что-то было надо.
— Эй, хозяин, хозяин! — усевшись за стол, кондотьер хлопнул в ладоши. — Пива нам принеси.
— Да смотри — свежего! — Ратников плюхнулся на лавку рядом.
— А что, бывает несвежее? — удивленно переспросил Савва.
— Да… в некоторых местах бывает. Ты что хотел-то?
— Ну, вот, — кондотьер грустно пригладил бородку. — Нет чтобы посидеть, поболтать, пивка дерябнуть… Так ты сразу к делам!
— Так, потому что некогда мне, — раздраженно прихлопнул по столу Михаил. — Так что давай, говори сразу.
— Ну, сразу, так сразу, — Корягин покладисто кивнул и понизил голос. — Помнишь, я тебе про Мишку Черниговского говорил? Ну который удел себе ищет.
— Да помню, помню. Он что, объявился уже?
— Да нет, но — в пути. Тут другое дело. О князюшке-то, о Мише, уже по всем постоялым дворам выспрашивали… некий новгородский гость.
— Новгородец? — насторожился Ратников. — Что за человек?
— Не знаю, — задумчиво протянул кондотьер. — Не знаю, но очень хотел бы знать. Может, он и не новгородец вовсе. Нутром чуют — из Суздаля, князя Ярослава, черта бритого, соглядатай! И про Мишу Черниговского он не зря пытает.
— Думаешь, что-то хочет предложить? Какую-нибудь гадость?
— Конечно, гадость! — Савва гулко хохотнул. — А что еще суздальцы предложить могут? Только не князю Мишке, нет — этот проходимец вообще никому, кроме себя любимого, не надобен. Что с него толку-то? Ни удела, ни дружины. Болтается по городам да весям, как дерьмо в проруби. Не-ет… тут не к Мишке подкатывают… к свояку его — мадьярскому королю Беле!
— Тогда непонятно — почему здесь? — недоверчиво прищурился Михаил. — Где Сарай, а где Бела? Прямо шесть, кругом четыре — так получается?
— Хэ! — Корягин стер густую пену с усов. — Экий ты непонятливый, друже. Суздальцы — они завсегда так, издаля заходят. А как иначе-то? Своего человечка к мадьярам заслать, к Беле или Ростиславу — это ж не так-то просто! Каждое новое лицо как на ладони.
Ратников улыбнулся:
— Для кого — на ладони? Для Даниила, князя Галицкого? Ты ж ему служишь, нет?
Немного помолчав, кондотьер зыркнул глазами… и вдруг неожиданно хлопнул собеседника по плечу:
— А ты, Мисаиле, догадливый! Только… лучше больше ничего такого не спрашивай, ладно?
— Хорошо, — Ратников потянулся ко второй кружке, только что принесенной расторопным слугой. — Тогда попытаюсь продолжить твою мысль.
— Ну, продолжи.
— Князь Даниил опасается, как бы мадьяры и суздальцы не ударили на него разом — с двух сторон. Но ведь суздальцы очень далеко! От них до Галича еще Смоленск, Полоцк, Киев…
— То понятно… Только у суздальских князей руки загребущие да длинные. И, не забывай, татары — за ними! Что, Ярослав или сын его, Александр, у царя Бату рать не выпросят? Выпросят, тут и думать нечего. А что для этой рати Смоленск, Полоцк? Смоленские, кстати, тоже не так давно за ярлыком ездили. Не-ет, из всех русских князей Даниил для татар — единственное бельмо на глазу.
— Так ведь далеко он!
— Далеко. Только еще раз повторю — руки у всех загребущие, а глаза — завидущие. Так ты, Мисаиле, мне того новгородца прощупай. В самом ли деле он из Новгорода, или нет? И с каким делом приехал? Вы ж земляки… вот и встретитесь, как бы случайно. Тем более, человечек этот сам подобных встреч ищет — привечает верных людей. Эй, эй, парень! А ну еще пива давай! И еще — полпирога с визигою.
Ага… вот оно как.
Честно говоря, у Ратникова нет никакого резона втравливаться в чужие интриги. Кто хуже, кто лучше — Даниил Галицкий или, скажем, Ярослав Всеволодыч и сын его Александр Грозны Очи, это еще бабушка надвое сказала. Все хороши. На Руси уж издревле так повелось, как большой начальник — так обязательно сволочь. Впрочем, не только на Руси так. Ту же Орду (будущую «Орду») взять — интриган на интригане сидит и завистником погоняет. Все власти хотят… властушки! Потому что от нее, родимой, все — и почет, и уважение, и деньги немалые.
Оп-па!!!
Подумав, Михаил вдруг стукнул себя по лбу и улыбнулся. Ну, раз такое дело, раз этот галицкий кондотьер Савва намерен использовать его в своих разборках, так почему бы и не использовать его самого? В личных, так сказать, своекорыстных целях.
— Слышь, Савва, и у меня к тебе тоже одна просьба будет.
— Слушаю!
— Даже и не просьба — просьбишка. Так, делов-то на медяху. Тут недалеко место одно есть… там парнишка, родственник мой. Надо бы его вызволить… и где-нибудь на короткое время спрятать.
— Хэ! — Корягин расхохотался. — Всего-то? Надо — так вызволим. Парнишка твой в невольниках, что ли?
— Да. У Мефодия, есть тут такой ювелир.
— Знаю я Мефодия… — задумчиво покивал кондотьер. — Когда вызволять-то?
— Уже… Слышишь звон колокольный?
Усмехнувшись, Савва положил руку на эфес сабли:
— Ну, тогда идем — чего время терять?

Привязав коней в проулке, Михаил с Корягиным подошли к узкой дверце, замаскированной в кустах так, что летом ни черта и не заметишь, мимо пройдешь в полной уверенности, что тут глухая ограда тянется. Вот только сейчас, когда листья все давно уже облетели, калитка была хорошо видна.
— Смотри-ка! Не заперта, — кондотьер вытащил саблю. — Словно бы ждут… или ждали.
— Так ведь меня же и ждут! Саблю-то спрячь, не пугай народ раньше времени.
— Ждут, говоришь? — Корягин оглянулся по сторонам. — Вот так вот — почти нараспашку?
— Постой…
Михаил потянул на себя дверцу… и едва успел отскочить в сторону: к ногам его вывалилось окровавленное тело Охлони.
— Ловко его, — наклонившись, спокойно произнес Савва. — Прямо в сердце. О, слышишь? Шум… видать, хватили уже… заподозрили. Пожалуй, пойдем-ка отсель, друже.
— Да, — прислушиваясь к быстро приближающимся голосам, Ратников со вздохом кивнул. — Пожалуй, навряд ли у нас с тобой что сейчас сладится. Эх, Тема, Тема… и когда ж твое время придет?

Глава 12
Зима 1245–46 годов. Сарай
ЙИСУТ И ОКУНЬ

Льется полночь в окно,
Льется песня с вином…

Михаил Светлов.
Пирушка

Михаил конечно же знал тюркскую речь далеко не в совершенстве, но вполне достаточно, чтобы понять смуглого узкоглазого всадника. Тот окликнул Ратникова уже у самой усадьбы, нагнал:
— Ты — тот, кого называют Мисаил Урус? Верный нукер Ак-ханум?
— Пусть так, — Миша скривился — этот кривоногий черт ему явно не нравился.
Мосластый, харя круглая, словно плошка, нос приплюснутый, ноздри едва не навыворот — этакий красавец. Что еще сказать? Лисья шапка, такой же малахай, щедро украшенная серебром узда, за поясом плеть да сабля в синих ножнах, саадак с луком и стрелами и у седла, две переметные сумы — обычная экипировка степного витязя, искателя удачи. Смотрит нагло, щурится… хотя это у него от природы глаза такие.
— Тот, кого ты искал, — у нас, — оглянувшись, поведал всадник. — Хочешь узнать больше, приходи завтра вечером на постоялый двор Джур-Али. Приходи один, иначе…
Недоговорив, стегнул коня плетью, исчез, умчался в фиолетовый вечер, промозглый и дождливый… нет — уже больше — снежный. К ночи резко захолодало, с реки налетел злой, пронизывающий насквозь ветер, запела, закружила поземка.
У нас… Интересно — у кого это? Молодой человек даже не сделал попытки догнать степняка, понимал — бесполезно. Тем более — зачем догонять, коли тот и так уже назначил встречу. Постоялый двор Джур-Али — Михаил примерно представлял себе, где это. Где-то за мечетью, в квартале медников-мусульман.
Что ж… придется идти… а что еще делать? Слава богу, хоть с Артемом кое-что прояснилось. Значит, парня похитили… кто? А кто — ну, совершенно сейчас не важно, куда важнее — зачем? А затем, чтоб надавить на Ратникова Михаила Сергеевича… похоже, выследили… недаром какой-то косоглазый черт у забора своего коня чистил. И зачем им Ратников? А не зачем. Ак-ханум — вот кто им нужен, тут уж — яснее ясного. Наверняка завтра на постоялом дворе сделают предложение, от которого невозможно будет отказаться. Тему в обмен на… на информацию, на что же еще-то?
Почему именно он, Михаил? Что, другого кого-нибудь нельзя вербануть в шпионы? Того же толстомясого Шитгая или рыжего прощелыгу Кузьму? Те завсегда с удовольствием… Почему не их?
Да потому что Мише Ак-ханум доверяет куда больше других! А откуда об этом стало известно? Опять же ясно, откуда — тот же Кузьма и поведал. Или — Шитгай. Да мало ли?
Да-а-а…
Михаил маялся в своей каморке без сна — слишком уж много всего за этот день на него свалилось. Корягин этот с его намеками на черниговского бродягу-князя, какой-то подозрительный мифический «новгородец», которого по просьбе Корягина нужно осторожно «прощупать», теперь вот — Тему похитили. А если еще вспомнить недавнее покушение на царевича Сартака… или на Ак-ханум. Ай, девка, девка, куда ж ты вляпалась-то?
Да, еще и о ювелире Мефодии забывать вовсе не стоит. Если он и вправду такой скупердяй, как рассказывают, так с потерей своих рабов вряд ли примирится, искать будет. А кто первый под подозрением? То-то.

Наступивший день выдался куда более светлым и даже солнечным, только уж больно холодным и ветреным. Выехав ближе к вечеру со двора, Ратников кутался в плащик. На встречу — на первую встречу — он решил явиться один. Послушать, посмотреть, прикинуть, а там уж и решить, что делать дальше, как себя вести и как помочь Теме.
Пару раз спросив путь, молодой человек неспешно объехал мечеть и, свернув в квартал медников, сразу же обнаружил постоялый двор по характерному запаху конского навоза и плова. Въехав в гостеприимно распахнутые ворота, Михаил соскочил с коня и, бросив поводья подскочившему служке, зашагал к приземистому глинобитному зданию под плоской крышей — как раз оттуда пловом и пахло.
Заведение явно пользовалось популярностью: кроме Мишиного гнедого конька у коновязи помахивало хвостами еще с полдюжины лошадей, а в глубине двора, за амбарами, виднелись верблюды.
— Уважаемый! — дернул Ратникова за полу возникший неизвестно откуда грязный мальчишка-бача, раб в ошейнике и лохмотьях. — За мной иди, господин мой.
— А кто тебя…
— Иди, иди, господин. Ждут тебя.
Миша пожал плечами: ну, раз уж ждут…
Его действительно ждали. Где-то на заднем дворе, за амбарами и конюшней, в небольшой, раскинутой на жухлой траве юрте из белого войлока. К ней-то мальчишка и подбежал, что-то спросил, оглянулся:
— Сюда, господин, сюда.
Ратников, приподняв полог и пригнувшись, вошел… Застыл на пороге, дожидаясь, когда глаза привыкнут у полумраку. В юрте, впрочем, было не так уж и темно — посередине жарко пылал обложенный круглыми камнями очаг, рядом с которым, на золоченой треноге, горела медная лампа с длинным, щедро источающим жир, фитилем.
— Здрав будь, воин, — вежливо приветствовал вошедшего сидевший у очага мужчина. — Могу говорить на языке урусов. Наверное, так будет удобнее. Садись.
Кивнув, Ратников снял грязные сапоги и уселся на белой кошме, скрестив ноги. Усмехнулся:
— Это ты хотел со мной говорить?
— Я. Можешь называть меня Йисут. Это мой род.
— Хорошо.
Михаил присмотрелся: этот уже не первой молодости мужчина с красивым надменным лицом человека, привыкшего повелевать, вовсе не напоминал вчерашнего кривоногого узкоглазого парня. Роскошный ярко-синий халат-дэли, желтый шелковый пояс, золотая пектораль на груди, сильные жилистые руки — руки воина… или даже князя.
— Могу я спросить? — поднял глаза Михаил.
— Спрашивай, — хозяин юрты кивнул, пряча усмешку. — Впрочем, если ты меня выслушаешь, возможно, расспросы тебе не понадобятся.
Он очень хорошо говорил по-русски, практически без акцента, однако русским не был — лицо явно восточного типа, что-то такое китайское, что ли… одно слово — йисут.
— Твой родич, отрок Темир, у меня. В надежном месте. И ты получишь его… как только исполнишь одно важное для меня дело, скажу сразу — не очень-то легкое.
— А я смогу его исполнить?
Йисут неожиданно усмехнулся:
— Все зависит от тебя.
— Что ж. Говори свое дело.
— Ак-ханум.
Ратников прикрыл глаза — ну, конечно! Кто б мог другое подумать?
— Ак-ханум, Сартак… Бату! — тихо, но твердо продолжил хозяин юрты.
— Сартак? Бату? — изумленно переспросил Миша. — Уважаемый, это же не мой уровень!
— Ты сделаешь все, чтобы никто из этих троих не явился в Монголию в ближайшее время. Используй Ак-ханум — она имеет влияние на Сартака. Ну а Бату… Бату и так вряд ли куда соберется.
— Понятно, — Михаил поспешно опустил глаза, словно бы надменный йисут мог сейчас прочесть его мысли.
Ну, конечно, понятно, чего же тут непонятного? Йисута послала Туракина-хатун, именно за этим и послала — чтоб не допустил, чтоб пресек, чтоб… Или — не посылала, а он всегда тут жил, так сказать — резидент. Просто получил еще одно задание, очень даже важное, для решения которого использует буквально все подручные средства — того же Ратникова хотя бы. И наверняка Михаил в этом деле далеко не главный… просто — один из многих. Взять хоть тех же ночных убийц… теперь ясно, откуда они появились. А Ак-ханум, между прочим, жалко…
— Те воины, которых вы убили у каменной бабы, — это были мои люди.
Черт! Он что, правда умеет читать мысли?
— Они поторопились. — Йисут презрительно скривился и махнул рукой. — Слишком поторопились. Пока не нужно никого убивать… только на самый крайний случай. Понятно?
Ратников склонил голову:
— Более чем. Когда вы отпустите отрока? Сколько ждать? Месяц? Два?
— Я же сказал, все зависит от тебя, уважаемый Михаил… От тебя и от воли Всевышнего, — собеседник воздел руки к небу. — Иншалла.
Ага… этот, значит, мусульманин. То-то он на этом постоялом дворе и поселился — среди единоверцев.
— Твои люди убили слугу одного достойного человека…
— Перестарались! Но Мефодий-ювелир не будет никого искать, с ним уже договорились.
— А Эльчи-бей? С ним тоже договорились? Учтите, уважаемый, насколько я знаю, сей почтенный работорговец не любит, когда ему перебегают дорогу даже в мелочи.
Йисут ничего не ответил, лишь усмехнулся, и тогда Ратников задал давно назревший вопрос — о гарантиях.
— Только мое слово, — собеседник повел плечом. — И здравый смысл. Зачем мне мальчишка?
— Тебе — незачем. А вот Эльчи-бею его вполне можно будет отдать. Зачем с таким влиятельным человеком ссориться?
— А ты не глуп, — чуть помолчав, негромко промолвил Йисут. — Что ж, это неплохо. Надеюсь, ты сделаешь все, как надо.
— Сработаемся, — махнув рукой, Ратников засмеялся. — И еще хотелось бы просить одну вещь. Вполне возможно что по ходу дела мне понадобятся деньги… пусть даже небольшие, но ведь никаких постоянных доходов у меня нет, только случайные.
— Хорошо, — махнул рукой хозяин юрты. — Я дам тебе серебра. Немного, но дам. А ближе к весне ты получишь… вполне солидную сумму. Все, уважаемый. Можешь идти.
— Могу я увидеться с отроком?
— Нет. Я отправил его на дальнее кочевье. Не здесь же держать!
— Ну хоть… записку-то ему можно передать, грамотцу?
— А это — запросто, — улыбнулся йисут. — Пиши, если грамотен. На постоялом дворе Джур-Али найдутся и чернила, и перья, и кисточки, и даже хорошая китайская бумага.

Дня через три наступила оттепель, температура воздуха явно была плюсовая, выпавший снег бурно таял, истекая грязными коричневато-черными ручьями, дул теплый ветер, а в небе засияла совершенно весенняя просинь.
— Ништо-о-о, — поглядев на плывущие облака, прищурился рыжий Кузьма. — Хоть тут и юг, а зима-зимушка свое возьмет, морозцы еще будут. Да и как без морозцев-то? Зимники встанут — и что? До лета никуда отсюда не выберешься.
Проходивший мимо Ратников хмыкнул: вообще-то, насчет дорог Кузьма был абсолютно прав — по зимникам передвигаться даже и на большие расстояния куда как легче, нежели летом — и ручьи-речки-болота замерзли, и грязи нет. А потому следовало подсуетиться — и с Артемом, и с браслетиками. С последними — труднее, об Артеме-то хоть что-то уже было известно.
Прохаживаясь около ворот, Михаил ждал Евстафия с артелью. Наконец-то решившись провести на усадьбу водопровод, Ак-ханум долго упрашивала, да еще скольких трудов стоило получить разрешение на отвод от главного акведука. Получила… ну, кто бы сомневался — раз уж с Сартаком-царевичем задружилась, он и помог, кто же еще-то?
Из-за дальних холмов выкатилось солнышко, и еще больше стало походить на весну: закапало с крыш, ручьи зажурчали куда как радостнее, весело защебетали птицы, а кое-где, у ворот, проклюнулась зеленая травка. От всего этого, от музыки весенней, от теплого ветра, от щебета птичьего у Миши захолонуло в груди острой грустью. Господи, Господи… Да когда ж это все кончится-то? Когда же они выберутся наконец отсюда? Дай-то бог успеть до весны, по зимникам. Заложить тройку вороных в сани и рвануть со свистом — по степи, через замерзшие болотины, к теплому Азовскому морю и дальше — домой, домой, домой… К любимой супруге, к Пашке-младенцу, к… ко всему, чем живешь и что любишь.
— Что загрустил, Мисаил-друг? — похожий на юного индейца Утчигин, проезжая к воротам, спешился, улыбнулся.
Ратников тоже улыбнулся в ответ, потрепал парня по плечу:
— Весною повеяло, брат. И, знаешь, захотелось вдруг далеко-далеко, в степь.
— Так поехали! — сверкнул глазами молодой воин. — Бери коня, садись… Госпожа с нами отпустит. Джангазак, Уриу — все втроем на дальние пастбища едем, проверить, что там да как.
— Эх, и я б с вами рванул! — с явной завистью произнес Михаил. — Да не могу — дел много. Сейчас артельщики приедут — надо проследить, показать…
— А Рахман? Он-то на что?
— Рахман пусть домом занимается. К тому же ты знаешь — госпожа мне куда как больше верит.
— Потому что ты ее никогда не обманываешь, — покивал Утчигин. — А Рахман — всегда.
— Что же она его не прогонит?
— Сам знаешь — хитрые люди тоже нужны бывают.
— Хэй, хэй, Мисаил!!! — радостно хохоча, выехали с заднего двора подростки — Уриу с Джангазаком, узкоглазые, смуглые «индейцы», им еще бы перья, да броситься с кручи с кличем: «У-у-у-у, у-у-у! Апачи-и-и-и!!!»
Да поснимать скальпы с какой-нибудь бледнолицей сволочи, хоть, скажем, с углицких пропойц-князюшек, до власти да чужого добра жадных.
Седой, старый привратник живенько отворил ворота, и трое юношей, радостно крича, выехали из усадьбы да пустили лошадей вскачь — навстречу ясному солнышку, свежему ветру навстречу, навстречу весне… пусть даже и фальшивой.
Ратников немного позавидовал этим мальчишкам — ну, до чего ж хорошо! Скачи себе… ни забот особых, ни хлопот. Только что в любой момент убить могут — врагов у Белой госпожи хватает.
Ага, вот она и сама из юрты нарисовалась — видать, встала только что, но уже себя в порядок привела: волосы уложила, приоделась в белый свой кафтан-халат-дэли. Ай, красавица, красавица вдовушка — что уж тут скажешь? Только оближешься. Бровь соколиная, солнечно-карие, с зелеными весенними искорками, очи, тонкий — руками перехватить — стан, гибкое юное тело, грудь… бедра… ах, ах… редакция «Плейбоя» в полном составе завистливо пускает слюни — фотографа-то сюда не прислать!
— Хэй, хэй, Мисаил! — красавица приветливо помахал рукой. — Ты что так уставился? Нет, нет, не смотри — я еще не накрашена.
— Да и не нужно тебе краситься, — весело засмеялся Миша. — Лицо только портить.
— Артельщики твои когда придут?
— Сказывали — с утра, сразу после заутрени.
— Так заутреня-то давно уж…
— Так должны бы уж и быть… — обернувшись, молодой человек посмотрел за ворота и с облегчением выдохнул. — Да вон они едут.
— Рахман, встреть их и пусть пока ждут! — подозвав домоправителя, деловито распорядилась хозяйка. — А ты, Мисаил, пойдешь со мной. Покажу, где, как да что делать.
— Так ясно ж уже…
— Пойдем!
Ак-ханум повернулась, пошла — ну, до чего ж хороша, прямо не отвести взора! — и эту свою красоту юная госпожа конечно же осознавала вполне и пользовалась. А почему бы нет-то?
Поднявшись по невысокому крыльцу, они прошли в залу, натопленную настолько жарко, что у обоих сразу же выступил пот.
— Говорила же Рахману — не надо так жарко топить, по-зимнему… Сюда подойди, Мисаил… видишь, вот тут я прикажу бассейн сделать… как у римлян когда-то — атриум.
— Ого! — молодой человек искренне восхитился. — Откуда ты, моя госпожа, про римлян знаешь?
— Ну, ты совсем-то глупой меня не считай! — обиженно прищурилась девушка. — Я много чего знаю.
— Да я и не сомневаюсь, моя госпожа! — приложив руку к сердцу, Ратников со всем уважением поклонился.
Ак-ханум махнула рукой:
— Ла-адно. Вот здесь пусть трубу проложат… и вон там — там воду подогревать будут. А здесь, вот по бордюру, хочу мозаику в римском стиле устроить.
— Ага, ага, — послушно покивав, Михаил не удержался, съехидничал. — А чтоб совсем на Рим походило, надобно дыру в крыше пробить. В атриуме так.
— Дыру? В крыше? В голове у себя пробей, больше толку будет! — Ак-ханум расхохоталась, сдула упавшую на лоб прядь, лукаво сверкнув глазами.
Ратников аж языком прищелкнул:
— Ну до чего ж ты красивая!
Чувствуя, что теряет голову, подпадая под власть этих сверкающих зеленовато-карих глаз, подошел ближе, обнял, крепко целуя в губы…
Красавица поддалась было… но тут же отпрянула, шутливо погрозив пальцем:
— Нет-нет, не сегодня… Не в эти дни.
— Как пожелаешь, моя госпожа.
— Желаю-то я почти всегда, — цинично призналась хозяйка. — Но далеко не всегда могу себе позволить. Вот, как сейчас… сейчас я могу понести… а иметь детей хочется от того… от кого хочется. Я еду в гости сейчас, вот сейчас, прямо. И думаю, что вернусь только к утру… Ах… — мечтательно запрокинув голову, юная женщина улыбнулась. — Ах, если б все сложилось, как я мечтаю! Мисаил… вели, чтоб готовили лошадей. Ах… Ты же мой друг, ведь так?
— Да. И ты сама это знаешь.
— Знаю, — Ак-ханум обняла Михаила за шею, потерлась щекой об щеку. — Ты, верно, догадываешься — куда я еду… и зачем… Только не говори никому, ладно?
Резко повернувшись, юная госпожа выбежала из дворца во двор, в юрту, а Ратников неспешно подошел к артельщикам, степенно здороваясь со всеми за руку:
— Здрав будь, Евстафий!
— И ты будь здрав, друже.
Поболтали, потом Михаил повел часть артельщиков в дом… На крыльце оглянулся — Ак-ханум, верхом на вороном жеребце, пронеслась мимо в сопровождении воинов Шитгая. Ай, ай… зря она доверят этому гнусному толстяку! Лучше б Утчигина и его парней с собою взяла… хотя, с другой стороны, им еще не по чину — слишком уж молоды.
— Сам Сартак-царевич нашу госпожу звал! — выглянул из дверей Рахман. — Ах, какие люди.
Сартак… Михаил про себя улыбнулся — теперь ясно, куда красавица Ак-ханум так спешила с утра… и ясно — от кого хотела ребенка.
Что ж — просила не болтать… Так и не надо.
— Это дело госпожи, куда и к кому она едет! И не стоит слугам об этом болтать, — резко оборвав управителя, Михаил обернулся к артельным. — Заходите, парни.
И сразу же закипела работа — артельщики под руководством Евстафия что-то измеряли, долбили стены… Ратников зачем-то зашел к себе в каморку, что-то взять или так просто заглянул… и вдруг отчетливо услыхал голоса, доносившиеся сквозь проделанную в углу дыру из гостевой залы.
Хорошо было слышно, отчетливо… каждое слово. А что если…
— Евстафий, друг, — выйдя из своей комнаты, Михаил отозвал приятеля в сторону. — Ты вот через эту дырку трубу не тяни… возьми левее — так красивей будет.
— Как скажешь! — подрядчик пожал плечами. — Левей, так левей. Эй, парни — дыру вон ту заложите.
— Не, не, не, — замахал руками Ратников. — Закладывать ничего не надо — просто решеточкой золоченой закройте. Вдруг да пригодится еще дыра?
— Добро, закроем.
— И бассейн, бассейн — главное.
— Что?
— Ну, пруд этот домашний.

Отдав необходимые распоряжения, молодой человек вышел во двор и тотчас же увидал бегущего к нему Джаму:
— Мисаил, Мисаил, тут тебя из какой-то корчмы спрашивают. Говорят, ты задолжал там.
Проходивший мимо как раз в этот момент Кузьма навострил уши и ухмыльнулся.
— Задолжал? — Миша задумчиво поскреб затылок, проводив рыжего пройдоху взглядом. — Ах да, да, было. Только вот, сколько задолжал — убей бог, не помню. Пойду, уточню… Где там корчмарь-то, Джама?
— Сказал — у старого карагача ждать будет.
Под старым карагачом, в орешнике, паслась белая лошадь, рядом с которой, беспечно прислонившись спиной к толстому узловатому стволу, задумчиво жевал старую соломину галицкий кондотьер Савва Корягин.
— А-а-а, — подойдя ближе, усмехнулся Ратников. — Я почему-то так и подумал, что ты.
— Здрав будь, Миша, — выплюнув соломину, Корягин протянул руку.
— Здравствуй, здравствуй. Случилось что?
— Да так, — кондотьер лениво потянулся. — Помнишь, я тебе про одного новгородца рассказывал?
— Который то ли новгородец, то ли — нет?
— Да, да, про него. Сегодня ты с ним должен встретиться. К вечеру ближе в корчме Африкана Корыта — знаешь такую?
— Нет, — покачал головой Михаил. — Что же я, такой пьяница, что все корчмы должен в городе знать?
— У южных ворот это. Там, где яблоневые сады.
— Южные ворота, — Ратников издевательски свистнул. — Знаю — там юг, там тепло, там яблоки. А что за Африкан? Имечко, как у какого-нибудь ди-джея.
— Не понимаю тебя… Впрочем, имя, как имя. Корыто — наш человек, то есть в смысле — мой, рязанец. Суздальцев куда больше, чем татар, ненавидит. Да и других своих соседей — черниговцев, смолян — не жалует.
Миша при этих словах усмехнулся:
— Ишь ты! Рязань татары пожгли, а рязанцы суздальцев ненавидят!
— Это потому, что суздальцы еще допрежь татар Рязань разорили. Татарам уж одни ошметки остались. А вообще-то, все там хороши, чистеньких нету. Вот и Африкан — был себе своеземцем, хозяйничал, до татар еще. Отъехал как-то в Рязань, в базарный день. А тем временем суздальцы налетели, усадьбу пожгли, супружницу его да детишек — в полон, в рабство булгарам продали або смолянам — поди-ка, найди. Погоревал Африкан, да делать нечего — только усадьбу отстроил, а тут — татары.
— Дальше можешь не рассказывать, — махнул рукой Михаил. — Понятно — попал мужик из огня да в полымя. Был своеземцем, стал рабом… потом, видно, выкупился.
— Выкупился, — подтвердил Корягин. — В полон-то его Субэдэев сотник взял… а кто такой Субэдэй, объяснять не надо. Вот и сотник тот — весьма уважаем. Африкан ему сразу предложил вино, да бражку, да медовуху ставить… Так вот и деньжат скопил, выкупился, корчму открыл. Сотник, хозяин его бывший, Африкану покровительство оказывает. Не за так, конечно.
— Понятно — крыша, значит.
— Причем тут крыша?
— Так… к слову. А почему прозвище такое — Корыто?
— Так Африкан-то первое время в корыте брагу ставил.
— А ты… и те, кто за тобой… ему деньжатами подмогнули, вложились тайно. Ну, не лично, а, скажем, через какого-нибудь галицкого купца.
Корягин хмыкнул:
— А ты умный. Все хорошо понимаешь. Если что не так пойдет, Африкан тебе и поможет. С новгородцем как знакомство свести — твое дело.
— Сведу. А как я его узнаю?
— Африкан покажет.
— А…
— А ты ему от меня поклон передашь.
— Что ж ты сам-то не познакомишься?
— Сказал уже — раскладов местных покуда не ведаю, да и…
— Понятно — светиться лишний раз не хочешь. На долгое залегание, значит, послан.
— Опять невесть что говоришь! Ну, у вас, новгородцев, и речь — иногда вообще не понять ни одного слова.

Корчма Африкана Корыто оказалась не какой-нибудь там глинобитной мазанкой, а основательной постройки зданием, сложенным из кирпича и выложенным по карнизу симпатичными голубовато-изумрудными изразцами. Выходящие на улицу стены — по восточному обычаю, глухие — были расписаны узорочьем, узенькие оконца смотрели во внутренний двор, где были устроены летние террасы и кухня, террасы, кстати, не пустовали и сейчас, тем более что погода выдалась теплой. Двор чисто выметен, с каменными амбарами и конюшней — все добротное, выстроенное на века, видать, бывший раб стоял на этой земле прочно. Как и многие, ему подобные. А что? Вести бизнес в Орде было куда удобней и безопасней, нежели на разоренных русских землях, разоренных не столько нашествием Батыя, сколько — до него — княжескими междоусобицами. Из более четырехсот городов монголы разорили десятка три, не больше. Все же остальное свои, свои творили. Какая там, к черту, «Святая Русь», когда рязанцы, суздальцы, новгородцы и все прочие друг для друга — вражины лютейшие! Зря, что ли, князья к хану за ярлыками ездят? Заручиться поддержкой, войско, если что, попросить — и соседушек своих гнобить, гнобить, гнобить! А если еще и сбор дани на откуп взять получится… все финансовые потоки на себя перевести… у-у-у… об этом только мечтали. Пока.
Покачав головой, Михаил подошел к террасе и осмотрелся. Под увитыми виноградной лозой навесами уютно расположились клиенты — пока еще их было немного, с дюжину человек: парочка уже хорошо выпивших монголов, узнаваемых по резкому запаху от рождения немытых тел, а все остальные, судя по внешнему облику, — русские: купцы, приказчики и так, мелкая торговая теребень.
Ратников задумчиво уселся на свободную скамеечку в сторонке от всех. Интересно, новгородец уже здесь? Или еще не пришел, не появился?
— Хозяина покличь, — негромко попросил Михаил враз подбежавшего служку. — Скажи, поклон ему… от Корягина Саввы. Он знает.
— Передам, — шустро поклонился слуга. — А что принести? Бражицы? Пива? Или, может быть, фряжского вина?
— Так уж и фряжское? — усомнился молодой человек.
Слуга улыбнулся:
— Из Кафы. Но по вкусу, как фряжское. Они же и делают. Правда, скажу сразу, недешево.
— Ладно… — Ратников тряхнул мошной, в которой приятно звякнуло полученное от йисута серебро. — Тащи кувшинчик на пробу.
Вино и закуски — пареную репу с запеченной в яблоках уткой, пироги да ячменную кашу на большом серебряном подносе — принес, надо полагать, сам хозяин осанистый угрюмого вида мужик с окладистой, черной с проседью, бородою, одетый в длинную, до колен, рубаху и лазоревый, расшитый мелким бисером, кафтан, явно свидетельствующий о его финансовой состоятельности.
— Угощайся, друже, — поставив поднос на стол, поклонился кабатчик. — Нужного тебе человечка еще нет. Как появится, я дам знать.
— Добро, — Ратников выкатил на стол серебряху.
Африкан Корыто поморщился:
— Убери, друже. Угощаю нынче!
— Даже так?!
— Друзья Саввы — мои друзья. Нешто друзей обирать можно?
Михаил, честно говоря, обрадовался — йисут-то не так уж и расщедрился, денег было мало. А тут — утка в яблоках, каша, пироги да еще вино… Неплохо. Очень даже неплохо.

Новгородца Ратников углядел сам, точнее сказать — услышал.
— Эй, целовек! Целовеце!
Миша сразу и обернулся: это ведь в Новгороде вот так вот «цокали» да вставляли лишние гласные.
— Целовек!
— Что угодно, господине?
— Пива пока принеси да покушать что-нибудь…
Ратников искоса присмотрелся: довольно молод — лет и тридцати нет, не высок, не низок, лицо неприметное, круглое, с реденькой кургузою бороденкой и такими же редкими усиками, не сказать, чтоб неприятное, но и красавцем особым не назовешь, так, обычное лицо, обычный мужичок. Неприметный, такой, как все. Одежка тоже подобрана в тему: темная рубаха, синий, без изысков, кафтан, армячок серенький. Но все добротное, новое, а на поясе — увесистый кошель и кинжал. Да еще за голенищем — Миша приметил — ручка от ножика засапожного торчала. Вооружен изрядно! И, похоже, никого видеть не хочет, знакомиться ни с кем не намерен, сидит себе в уголке, кушает. Что, больше негде перекусить? Или тут у него встреча? Да и этот ли? Может, показалось?
— Вон тот, — поставив еще один кувшин, незаметно кивнул подошедший хозяин. — В углу который.
Он! Правильно угадал, значит.
Ага… вот и еще один — этот явно местный, татарин или, скорее, кыпчак, лицо, как тарелка, плоское, узкоглазое, злое, одежка дорогая, да грязная, за поясом плеть…
— Ай, ай, Караим-мурза, как я тебя рад, уважаемый, видеть! — выскочив из-за стола, рассыпался в любезностях новгородец. — Садись, садись, дорогой.
— Зыдырав буть, Окун. Чэго звал?
— Так, может, поначалу откушаем?
— Некогда минэ кушат! Гавары! На сто дырхэм сагласен? Нэт — ухажу.
— Эй, эй, постой, уважаемый Караим-мурза. Сто дирхемов за шестерых пленников, это, знаешь, слишком. Здесь ты их за такую цену нипочем не продашь.
— Я и нэ прадаю. Пуст у минэ будут.
— Ну и сдохнут они у тебя с голоду. И что? Ведь точно — за зиму сдохнут!
— Пуст!
— Караим-мурза! А за полсотни дирхемов ты себе хорошего коня купишь, ай!
— Полы сотна? Нэт.
— И невольники у тебя — дохлые, ты ж сам знаешь.
— Сотна! И — всэх бэры.
— Все мне не нужны, уважаемый. Только те шестеро, о которых мы с тобой уговаривались.
— Сэмдесат!
— Шестьдесят. Ну сам подумай, на что тебе эти доходяги?
Долго не спорили, то ли Караим-мурза и в самом деле куда-то торопился, то ли все уже было давно решено и осталось лишь уточнить оплату. На чем-то сошлись… на семидесяти, кажется. Со скорбным лицом новгородец отсчитал монеты. Мурза ухмыльнулся, встал… намахнул на ход ноги кружку, вышел, пошатываясь.
Скорбная мина на лице новгородца враз сменилась самой довольной улыбкой:
— Целовеце! Вина давай. Самого лутцего!
— Эй, эй… — Михаил поспешно задержал служку. — Скажи хозяину, пусть даст кислое.
— Кислое?
— Тсс!!! Самое что ни на есть. Чтобы аж скулы сводило.
— Не понял тебя, госпо…
— Хозяину мои слова передай!
Отпив из кубка, новгородец скривился и заплевался:
— Целовек! Целовек! Ты цто принес-то? Кисло!
— Вот и у меня, кажись, кислятина, — Ратников тут же пересел к парню. — А думал — показалось.
— Да ницего не показалось! Попробуй-ко, добрый целовек. Ну разве такое пить можно?
— Пусть другое несут! И уж теперь — два кувшина. Бесплатно! Эй, хозяин! Корчмарь! А ну, иди-ка сюда, любезный. Убирай свою кислятину. Тащи другое, хорошее! Вот… это другое дело.
Попробовав мигом принесенное служкой вино, молодой человек улыбнулся:
— Меня Мисаилом зовут.
— А я — Окунь.
— Из Новгорода? Говор-то новгородский.
— Из Новгорода, — парень кивнул, внимательно поглядывая на Мишу. — А ты откель будешь?
— Да, почитай, из местных. Боярыни одной управитель и доверенный человек.
— Рядовиц, цто ль?
— Сам ты рядович. Сказано тебе — доверенный человек!
— А боярыня твоя кто?
— Госпожа Ак-ханум, очень богатая и влиятельная вдовица.
— Ак-ханум?! — обрадованно переспросил собеседник. — Так я ж про нее слышал. И ты, Мисаиле, у нее — в доверенных людях?
— Именно так и есть.
— Ах… это хорошо, цто я тебя встретил. Я ведь не просто так здесь, в татарах. Пленников выкупаю — народ по папертям собирает выкупное, а я вот — тут занимаюсь.
— Хорошее дело, — Ратников широко улыбнулся. — И многих уже выкупил?
— Да многих. Боярыня твоя, Ак-ханум, говорят, с самим царем накоротке знакома?
— Не только с царем, но и с царевичем!
— Ай, добро, ай, славно. У нас ведь всяко бывает, сам знаешь — без покровителей — ну, никак! Так ты, если цто…
— Если что — сладим. Всегда обращайся, дружище Окунь. Кстати, а почему у тебя имя такое? Батюшка рыбаком был?
— Был, — собеседник растянул губы в улыбке. — Так его у нас, в Новгороде, на Федоровском вымоле, и прозвали — Онфим Рыбак. А я вот — Рыбаков Окунь. И братец у меня — Налим, а сестра — Плотица.
На Ак-ханум конечно же этот подозрительный черт и клюнул — а кто бы не клюнул-то? От таких знакомств не отказываются и мимо не пропускают. Никогда. Что здесь, в тринадцатом веке, что в будущем, двадцать первом.
Значит, выкуп невольников из рабства… Благое дело. Только что ж тогда привлекло столь пристальное внимание кондотьера Саввы? А вот у него и спросить. Правда, для начала надо уговориться с новым знакомцем о встрече.
— Окунь, дружище! А, давай-ка, мы с тобой еще разок посидим где-нибудь. Вот хоть тут же и посидим.
— Посидим, славно, — новгородец с готовностью кивнул. — Слушай, Миша, а ты у своей госпожи про ханский караван не узнаешь?
— Что еще за караван? — насторожился Ратников.
— Говорю ж тебе — ханский. Гости знакомые баяли, что вскорости выйти должен. Из Сарая в Кафу. Многие хотят присоседиться — дорожка-то дальняя, а там ведь и воины, охрана. Да и кто посмеет на ханский караван напасть?
— Добро, — Михаил допил вино и кивнул. — Узнаю.
— Вот и славненько, друже.

Корягин подошел почти сразу же, как только фигура новгородца скрылась из виду. Видать, кондотьер ошивался где-то здесь, рядом, контролируя весь процесс. Что ж — разумно.
— Обычный, говоришь, человек? Пленников выкупает? Новгородец… точно?
— По говору — да. Да и город знает.
— А чей человек?
— Про то не сказывал. Ну, так ведь рановато еще. Для полной-то откровенности не один кувшин выпить надобно. А что ты так им заинтересовался-то?
— Да так, — Корягин задумчиво почесал бородку. — Есть у меня подозрение, что выкуп пленников для этого Рыбакова Окуня — дело не главное.
— И что ж тогда главное?
— А вот ты, Мисаиле, это и должен вызнать.
— Тогда еще спрошу.
— Спроси.
— У тебя-то с чего насчет него подозрения?
— Не всех пленных берет, выкупает. Очень уж избирательно. И, что странно, таких, за которых и заступы-то никакой нет. Смерда запросто может выкупить, холопку, закупа. Все равно. Но вот стариков почему-то не берет… да и вообще — больше молодых да здоровых.
— Оно и понятно. Не всякий старик обратный путь выдержит.
— И еще одно. Слишком уж резво наш Окунь все ходы-выходы ищет. На Ак-ханум вот сразу же через тебя бросился, с Эльчи-беем что-то мутит.
— С Эльчи-беем?!
— Пока только с приказчиком его, Иштыном. Они частенько встречаются, хотя не друзья и не родичи. Ты бы это прояснил, а? Сдается мне, тут не новгородцами, тут суздальцами пахнет!
— Ладно, — Ратников спокойно кивнул. — Выясню. Только вот… серебришко у меня заканчивается. Вдруг да где чего?
— На, брат, — рассупонив висевший на поясе кошель, кондотьер щедро отсыпал деньги. — От Окуня не отставай ни на шаг! И, знаешь, проясни все побыстрее. Еще один человечек у нас на подходе.
— Это кто еще?
— Князь Мишка Черниговский.
— Ясно. Слышь, Савва… пока суд да дело, ты бы меня с этим приказчиком, Иштымом, свел. Или хотя бы узнал, где новгородец купленных полоняников держит?

Ночью Ак-ханум так и не пришла. Как и обещала, вернее сказать — надеялась. Видать, сладилось у них с Сартаком. Ну да дело молодое, сердечное. Не сказать, чтоб Миша ревновал свою госпожу — с чего было ревновать-то? Но… какой-то нехороший осадочек на сердце все-таки появился, неприятный такой, хоть и едва заметный. Как бывает — вскочит какая-нибудь небольшая болячка, не тревожишь ее, так и не болит, но если уж заденешь…
Ратников улыбнулся, скинув сапоги и растянувшись на ложе. Ак-ханум, конечно, девка красивая, тут спору нет, но опять же — ничуть не красивее Маши. Только у Марьюшки, у той красота неброская, по-домашнему милая, а вот у Ак-ханум — у той, аж прям по глазам бьет! И все-то у степной повелительницы есть — и красота, и богатство, и связи… а вот счастья — нет. Да, наверное, и не было. Может, будет еще? Хотелось бы, Ак-ханум — женщина неплохая, добрая, умная… Нет, с Сартаком у нее счастья точно не будет — пришьет бедолагу царевича родной дядька! Такие уж тут дела, впрочем, не только тут — повсюду. Время такое — собачье, как в России-матушке в девяностых.
Солнце уже скрылось за рекою и дальним лесом, быстро смеркалось, короткие зимние сумерки сменялись сырой и прохладной ночью. Гулко забарабанил по плоской крыше дождь, зашумел, забуранил ветер. Со двора вдруг донеслось лошадиное ржание и громкая ругань привратника. Потом кто-то засмеялся — по-юношески весело… Ага! Утчигиновы парни с дальнего пастбища вернулись.
Вот кто-то затопал по крыльцу:
— Мисаил! Мисаиле, ты спишь уже, что ли?
— А что ему делать, как не спать? — послышался сварливый голос Рахмана — видать, и его разбудил поднявшийся шум. — На улице-то ночь давно уж.
— Не ночь, а вечер. Мы, когда ехали, в церкви Хевронии колокола только-только к вечерне звонили. Благостно так, звонко.
— Тьфу-ты, благостно им! Какие-то убогие колокола, хэк! А ведь всем давно известно, что нет ничего благостнее приятного голоса муэдзина.
— Эй, муэдзин, может, хватит тебе заедаться? Михаил, что, еще не пришел?
— Да явился. Как всегда, пьяный. И как только госпожа его терпит?
— Не твое дело за госпожу решать!
— Ну, оно так, конечно…
— Не пьяный, а выпивши! — Михаил резко распахнул дверь. — Разницу-то понимать надо.
— Мы ж, мусульмане, не пьем!
— Ага, ага… зато нюхаете, жуете и курите всякую шмаль, так что еще неизвестно, что хуже! Кинуть, что ль, в тебя сапогом, а, Рахман? Спорим, что попаду?
Домоправитель поспешно убрался, едва не защемив самому себе крашенную хной бороду.
— Заходи, Утчигин, брат, — гостеприимно пригласил Ратников. — И вы все заходите. Винца выпьем — я прихватил кувшинчик.
— Вино — это хорошо! — радостно закивал Утчигин. — Только… Уриу с Джангазаком нельзя — они молодые еще слишком.
— Ну пусть тогда спать идут… или лучше — на кухню.
— Да-да, на кухню! — спешившись, парни радостно загалдели, да не удержались, похвастались. — Мисаиле, а мы двух зайцев по пути затравили, и еще вот — куропатки. Сейчас и приготовим.
— Так я не понял — вы пастбище проверять ездили иль на охоту?
— Одно другому не мешает, брате.
— Ладно… Утчигин, что стоишь-то? Пошли, пошли, друг, в ногах правды нету. Ну, чего хотел-то?
Плеснув из кувшина в глиняные щербатые кружки, Ратников протянул вино припозднившемуся гостю. — Пей, приятель, пей!
— Вкусное вино! — с ходу опростав кружку, заценил Утчигин. — Но похуже арьки будет. Не такое хмельное.
— Так это градус вкус крадет! — захохотал Ратников. — А вкус — градус.
— Че-го крадет?
— Ладно, проехали.
— Куда проехали? Кто?
— Еще налить?
— Угу!
— Так ты чего хотел-то?
— Я? Ах, да… — Парнишка поспешно полез за пазуху дэли и вытащил оттуда… небольшую дощечку, вернее даже две, перетянутые веревочкой, одна на другой.
Восковые… на таких детей грамоте учат.
— Вот. Просили передать.
— Давай…
Михаил поспешно развязал бечевку… и не поверил своим глазам, увидев написанные на воске буквы.

«Дядя Миша, ты здесь! Я пока О.K. Тема».

Господи-и-и-и…
— Эй, эй, брат… что с тобой такое? Худая весть?
— Наоборот, я бы сказал — добрая. Так! А вот теперь, друг Утчигин, давай-ка поподробнее — кто эти досочки передал, где, когда.
— Один человек нас на обратном пути нагнал, почти у самой каменной бабы, ну, где урочище.
— Что за человек?
— Обычный слуга — по одежке и по повадкам видно, да и по лошади — больно уж худа.
— Так. И откуда он взялся? Кроме пастбищ, там что еще есть-то?
— Ханское кочевье, — ухмыльнулся парнишка. — Ты ж сам знаешь! И я даже представляю, с какого краю этот слуга мог появиться.
— Вот славно! — Ратников явно обрадовался. — И показать сможешь?
— Конечно! Хоть сейчас едем… Ой, — Утчигин задорно тряхнул головой, но тут же осекся. — Только, думаю, нас туда вряд ли пропустят. Там, у ханских кочевий, везде разъезды, стража.
— Так-так и везде? — недоверчиво прищурил глаза Михаил.
— Ну… — Юноша смешно сморщил нос. — Кое-где можно проехать. Урочищами.
— Славно, славно… Только сейчас мы никуда не поедем. Малость погодим.
Ох, как это было здорово! Знать, что Темка теперь знает… Знает, что не один, что за ним явились, что скоро отсюда выберется. Здорово. И еще хорошо, что теперь примерно известно место, где парня держат. В ханских кочевьях. Ой, не простой человек этот йисут, не простой… впрочем, это было заметно еще во время встречи.

Утром, ни свет, ни заря, явились артельщики — доделывать свою работу. На этот раз пришли без Евстафия — подрядчик уже обговаривал новый заказ, стараясь выторговать для себя и своих людей наиболее выгодные условия. Что же касается владетельной госпожи Ак-ханум со своей свитой, то та, похоже, не собиралась возвращаться так рано, да и куда ей было спешить? Зимний день, он только для солнышка короток, а для степняка так очень даже долог.
Савва Корягин встретился с Михаилом все на том же месте — у старого карагача. Прислал позвать мальчишку, тот и стоял у ворот, хлопал глазами, мол — зовут, а кого — пока бежал, запамятовал. Хорошо хоть кондотьера сумел описать — «такой осанистый, с усиками» — да ни Рахмана, ни Кузьмы поблизости во дворе не было: пользуясь отсутствием госпожи, дрыхнули, сволочи, до обеда.
— Насчет приказчика Иштыма, ты, Мисаил, прав, — не тратя времени даром, сразу же сообщил Корягин. — Окунь держит полоняников у него в загоне. То есть загон-то — Эльчи-бея, но приказчик, похоже, там верховодит — что захочет, то и творит. Хотя… не думаю, чтоб Эльчи-бей вообще не при делах был… Ты это и прояснишь, узнаешь. Окунь ведь хмельное пьет?
— Еще как!
— Ну, вот и славно.
— Ладно, — Ратников поплевал на ладони. — Прямо сейчас и отправлюсь, пока госпожа не вернулась.
— Она и не вернется, можешь не ждать, — гулко расхохотался Савва.
— Как не вернется?
— У них там, в кочевьях, праздник какой-то… Дня на три, а то и больше. Сыроядцы ведь, сам знаешь, зимой почти каждый день что-то празднуют — был бы повод выпить.
— Они и без повода выпьют.
— Оно так, конечно.
— Так где, говоришь, загон-то?

Загоном тут называли рубленое или сложенное из кирпича помещение, в котором обычно держали приготовленных для продажи невольников либо скот. Иногда узилище отапливалось, но чаще — нет, впрочем, судя по вьющемуся в волоковые оконца дымку, Эльчибеев приказчик вовсе не склонен был отдавать на растерзание холодам хозяйскую собственность. Расположенный несколько на отшибе от обширной усадьбы работорговца, этот загон, скорее всего, был уже собственностью приказчика, а не купца. Или приказчик просто его арендовал — что вернее.
И расхаживал, расхаживал по двору, распоряжался — сидевшему напротив, в корчме, Ратникову все хорошо было видно через распахнутые настежь ворота. Только вот сидеть было холодно — на открытой террасе, да еще в мусульманской харчевне ничего хмельно не подавали, только щербет, и Михаил, морщась, выпивал уже третью кружку.
Ворота были распахнуты, потому как со двора, верхом на кауром коньке, только что выехал Окунь Рыбаков. Даже обернулся в седле, помахал приказчику да крикнул… что-то типа, чтоб приказчик помнил. А что помнил? Бог его знает.
Приказчик — сутулый и худой человек непонятной национальности лет тридцати на вид — также помахал в ответ и, поплотнее запахнув кафтан, зашагал к дому…
Створка ворот со скрипом дернулась…
— Стой, стой, — поспешно обернулся приказчик. — Не закрывай, не надо. Сейчас придут.
— Кто придет, господин?
Да-а… для этого слабосильного парнишки-раба и приказчик был господином.
— Кто надо, тот и придет. Не твое дело, пес… Вот тебе!
Вытащив из-за пояса плеть, Иштым несколько раз хлестнул незадачливого невольника по спине. Хлестнул, впрочем, без злобы, а просто так, для порядка — поучить слегка.
Ага…
Ратников вытянул шею — вот, кажется, и тот, кого тут ждали. Какой-то сивобородый дед. Ясное дело — верхом, но лошаденка убогая, тощая. Ишь ты… какой важный клиент.
— Эй, бача, Иштым-джан здесь ли?
— Здесь, здесь, господин. Идем в дом.
— Не надо в дом, — приказчик тут же спустился с крыльца.
И о чем там они болтали дальше, Мише слышно не было — слишком уж тихо говорили. Да и зачем им кричать на всю улицу?
О чем они там сговаривались, неизвестно, однако вскоре сивобородый старик выехал за ворота, да не один: рядом с лошаденкой, привязанный за руки, бежал босой парень. Что же получается — Окунь Рыбаков привел к своему подельнику или компаньону рабов — подержать… а тот их распродает потихоньку? Так получается?
Получается — так. Если особо не думать, а все принимать, как видится.
Но Ратников-то давно на веру ничего не принимал… вот и здесь — незамедлительно вскочил на коня да поехал за стариком.
Жутко интересно было — что эта за босой парень? Может, знает чего?
— Помочь чем? — Корягин, как и всегда, не пускал дело на самотек и появился вовремя.
— Переговорить бы с тем парнем.
— Сделаю… В Корытовой корчме жди.
Кондотьер привел туда босоногого невольника минут через двадцать после того, как Михаил, с удобством расположившись в гостевой зале, выпил кружечку бражки.
— Вот он. Разговаривай, а у меня еще дела, — усадив парня на лавку, хмуро бросил Корягин. — Потом прогони, а лучше — убей. Мне он ничего не сказал и почему-то подумал, что я буду пить его кровь!
— Пить кровь? — Ратников сразу насторожился и, едва кондотьер ушел, велел парню заголить руку до локтя.
Ага… есть!
— Что это у тебя за дырочка на вене? Откуда?
Белый, как полотно, невольник испуганно хлопнул ресницами.

Глава 13
Зима 1246 года. Сарай
ДЯДЯ МИША И СКАЗОЧНИЦА

Ночью подлый народ
До креста пропивался в кружалах…

Дмитрий Кедрин.
Зодчие

Парень ничего толком не рассказал, все дрожал да испуганно оглядывался вокруг, даже, есть не смог, и Ратников, подумав, решил оставить его на некоторое время здесь, в корчме Африкана Корыто, под бдительным присмотром хозяина.
Трактирщик согласно кивнул и ухмыльнулся — мол, присмотрим, ништо.
— Ну, так я завтра зайду, — поднявшись, Михаил ободряюще похлопал раба по плечу. — Ты пока здесь побудешь. Имя-то твое как? Как зовут, спрашиваю? А, ладно… Завтра поговорим, может, разговорчивей будешь.
Парень так и сидел, забитый и согбенный… лишь только начал мелко-мелко креститься.
Покачав головой, Миша направился к выходу, да на пороге обернулся:
— Африкан, друже, вы ему обувку какую-нибудь справьте, а!
— Сделаем, — с готовностью кивнул хозяин корчмы. — Ты, Мисаиле, не сомневайся, все, как надо, сладим.
Взобравшись на своего конька — подарок Ак-ханум, между прочим, молодой человек неспешно поехал на усадьбу, по пути завернув на рынок — посмотреть изразцы для «атриума». Ничего подходящего не нашел, хотя и времени потратил изрядно, да еще зацепился языком с пирожником — обсуждали, какая рыба вкуснее. И когда вернулся домой, уже стемнело.
Ак-ханум так и не вернулась ни в этот день, ни на следующий, видать, Корягин оказался прав — в Орде что-то праздновали, о чем и поведал приехавший за новым кафтанцем госпожи Джама.
— Старый-то того, в вине да мясной подливке испачкался, — пояснил мальчишка Рахману. — А ты ж нашу госпожу знаешь — не любит в грязном.
— Там как вообще? — тут же справился Ратников. Он все же начинал волноваться за степную красавицу и сейчас почувствовал облегчение — ничего плохого с госпожой не случилось.
— Как? — Джама похлопал глазами и улыбнулся. — Да как всегда — весело и пьяно.
— Ну и слава Господу — пускай веселится хозяйка!
С заднего двора донеслась протяжная песня — пели девчонки-рабыни — Анфиска и прочие. Хорошо пели, заливисто, звонко и — как показалось Ратникову — без особенной грусти. А чего грустить-то? Непосильной работой их тут не загружали, ни в чем не неволили, кормили сносно. Радоваться надо, что к такой госпоже попали!
Даже вредная старуха надсмотрщица — и та к песням привыкла, слушала с удовольствием, только что не подпевала — видать, слуха не было.

Ой, камыш, камыш, камышина,
Что шумишь на брегу, что качаешься-а-а-а…

Хорошая песня, Мише тоже нравилась.
Под эти-то песни он и уснул — умаялся за день, а утром, едва забрезжило, уже вскочил на коня.
— Это куды ж в рань-то такую? — зевая, поинтересовался привратник.
— В Хевронии церковь, к заутрене.
— А-а-а, вон куда… Далече!
— Зато образа там зело красивые.
Хлестнув коня, Михаил поскакал в город.
Утро выдалось славным — морозным, солнечным, наконец-то под копытами, под ногами ничего больше не хлюпало. Растаявшие было лужи затянулись крепеньким, хрустящим, словно душистая хлебная корочка, льдом, осунувшиеся в оттепель сугробы смерзлись и с нетерпением ждали снежка.
В корчме Африкана уже топилась печь — сквозь волоковые оконца тянулись в утреннее прозрачное небо дымы, вкусно пахло только что испеченным хлебом и брагою.
— А бражицы-то хорошо с утра выпить! — привязав у коновязи коня, Ратников, обойдя замерзшую лужу, поднялся по крыльцу и толкнул дверь.
— Здрав будь, Мисаиле… — Хозяин как-то нехорошо замялся и опустил глаза. — Слышь, тут дело такое… Убили вчера твоего парня!
— Как убили? — Ратников даже не осознал еще до конца, что произошло.
— В уборной, ножом под сердце. Там его и нашли. Сегодня хоронить будем — все ж христианская душа.
— Так-та-ак, — усевшись на лавку, Михаил, не глядя, махнул поставленную кабатчиком кружку. — Убили, значит. А где тело-то?
— Да на леднике, за конюшней. Хочешь, так поди, взгляни.
— А и схожу, — молодой человек поднялся, но Корыто махнул рукой:
— Погодь. Пошлю слугу — проводить. Эй, Микитка!
Убитый парнишка лежал на соломе уже обряженный — белая полотняная рубаха, порты, из которых торчали застывшие синюшные ноги. На бледном бескровном лице с едва заметными белесыми бровями, казалось, застыла улыбка. И чему улыбался? Или это просто судороги?
— Извини, брат, — кто-то едва слышно подошел сзади. — Не уберегли.
Михаил обернулся — Корягин! Ну, а кто же еще-то?
— Я так мыслил — кому этот доходяга нужен? — Кондотьер задумчиво покачал головою. — А вот нужен, оказывается.
— Нужен, чтоб молчал, — криво ухмыльнулся Миша. — Потому и убрали. Я вас с Африканом не виню — в корчме всякого народу толчется, не уследишь. Чем его, ножом?
— Засапожным. Правда, нож-то мы не нашли, сужу по ране. Умелый человек бил — единым ударом управился.
— Ну, конечно, как же вы думали! Теперь придется приказчика Иштыма трясти…
— Не придется, — хмуро промолвил Корягин.
Ратников вскинул глаза:
— Это почему ж?
— Сгинул приказчик, исчез со дворища — словно и не было. Я ж первым делом вчера к нему.
— И что — никто ничего?
— Ну, почему же… Сторож сказывал, что Иштым-джан в великой поспешности со двора съехал, а куда и когда вернется — не сказывал. Вообще-то никто не удивился — он так часто делал.
— Да-а… — Михаил угрюмо покачал головой. — Единственная ниточка оборвалась.
— Может, поведаешь, что у тебя за дела? Чем-нибудь и помог бы.
— Может, и расскажу. Чуть позже. А помощь твоя потребуется. Только вот, где тебя найти, если что? Ты ж сам все время являешься, когда тебе надо — не мне.
— Африкану шепнешь, я и объявлюся. Да, о главном хотел сказать — князь Мишка Черниговский у ханского стана шатается — в гости хочет, да не зовут, гонят. Кому он нужен-то? Сейчас интриговать начнет… Я вот думаю, госпожу твою, красавицу Ак-ханум, запросто по пути перехватить может. Ему ведь сейчас абы кто. А ведь Ак-ханум с царевичем свести может.
— А князь про то откуда ведает?
— Уж ведает, ты мне поверь. Этакий прощелыга да не вызнает? Так что жди… может, с госпожой твоей он и объявится, так ты перед глазами-то его не мелькай, но постарайся, послушай, о чем болтать будут.
— Добро, — Миша кивнул и перекрестился, глядя на вытянувшийся на старой соломе труп. — Царствие небесное тебе, вьюнош неведомый.
— Царствие небесное, — кондотьер тоже перекрестился и тряхнул головой. — Ну что, пойдем?
— Пойдем. Надеюсь, его тут и без нас похоронят.
— Все сделают, как надо.
— И… вот еще что хотел попросить. Есть тут некая Айрилдин-биби, сказочница. Узнать бы, кто такая, да чем живет. Сможешь?
— Попробую. Знакомцев Африкановых поспрошаю. Только ты князя не упусти, а?
Ратников тихонько засмеялся:
— Не упущу, уж будь спокоен. Если, правда, явится.

Корягин как в воду глядел — уже подъезжая к усадьбе, Михаил еще издали услыхал веселый шум — чьи-то громкие голоса да залихватские крики. Во дворе, напротив ворот, стояло двое саней, и какие-то незнакомые молодцы-слуги как раз распрягали коней.
— Эй, Джама, это кто еще? — склонившись с лошади, молодой человек подозвал озабоченно пробегавшего мимо мальчишку.
— Это гости, — улыбнулся тот.
— Вижу, что гости. Ты куда так несешься-то?
— На кухню… сказать, чтоб готовили поскорее да вино-мед-брагу несли.
— Ишь ты… И кому такие почести?
— Князь какой-то… Чер… Чир… Не выговорить. Но зовут, как тебя, — Мисаилом.
Ратников усмехнулся:
— Что, такой важный князь?
— Да нет, не важный — его и к хану-то не звали, сам напросился, приехал. А на обратном пути с госпожой языками схлестнулись, слово за слово — вот князь уже и в гостях. Рассказывает, словно песни поет, — заслушаешься. Правда, думаю, больше половины врет, собака. Но госпожа ведь любит интересненькое послушать, ты знаешь… Ну все, я побег — некогда.
— Знаю, знаю, — спешившись, задумчиво пробормотал молодой человек. — Любит наша краса всякие россказни, хлебом не корми — дай послушать. То сказочница Айрилдин-биби, то вот — князь Мишка Черниговский. Князь-проходимец — без престола, без войска, без денег. Из Чернигова родичи выжили, в Киев подался — так и оттуда пришлось свалить, в Венгрии зять короля Белы — родной сынок Ростислав — знать родного папашку не хочет… Одна надежда на Бату-хана, царя Батыгу, как его на Руси звали. Может, отрядец даст и какой-никакой ярлычок?
Из главной залы слышались голоса, туда-сюда сновали слуги с большими, уставленными яствами, блюдами. Красавица Ак-ханум принимала проходимца-князя, как должно. Ну, не по высшему, конечно, разряду, но… в грязь лицом не ударила.
Вспомнив совет Корягина, Михаил не стал зря светиться, а сразу же прошел в свою комнату. Все ж вольный человек — незачем перед госпожой отчитываться. Запер дверь на засовец, разулся и, вытащив из оставленной «водопроводчиками» дыры кирпичик, прислушался. Говорили по-русски.
— Ай, госпожа моя! Ты ведь, как есть, красавица, ай…
Голос князя оказался чуть хрипловатым и таким… кобелиным, что ли. Сразу было ясно, несмотря на пожилой уже возраст — к пятидесяти годам уже — проходимец с женщинами не терялся. Впрочем, Ак-ханум могла осадить любого. Ой, князь, князь, ой, дурень старый — ежели начнет грязно приставать, ногой в промежность получит запросто! Ак-ханум и воинов своих звать не станет, сама управится.
Однако нет, пока слушала спокойно, разговаривала ласково:
— Ты, князь, про мадьярского короля Белу сказывал…
— Ах да, да… Ой, гад этот Бела, чертушка, каких мало. Скупой, свилогубый… и говорит так надменно, вроде бы как камни во рту перекатывает.
— А князь Галицкий, Даниил? О нем что скажешь?
— Еще пуще Белы — черт! Нахрапистый, загребущий. Ах, красавица Ак-ханум, если б ты только знала, душа моя, как приятно заблудшему путнику вкушать хлеб и вино в обществе столь лучезарнейшей госпожи, поистине, затмевающей солнце! Ах!
Ратников скривился: черт старый! Словесные кружева умело плел — не откажешь.
— Ах, царь, царь Батыга Джучиевич… не жалует он меня, многогрешного, нет… Не дает войско, даже и выслушать не хочет.
— Знать — занят.
— Хм, занят…
— Ты, князь Мисаил, по многим землям странствовал…
— Да уж, помотался немало. И вот что хочу сказать — очень уж мне хочется в Монголию, на Гуюка взглянуть, на матушку его Туракину-хатун, почтение свое засвидетельствовать. Ты сама-то, душа моя, не думаешь туда съездить?
— Нет пока.
— А зря, зря. Говорят — сам царевич Сартак хочет. Вот прямо сейчас, по зиме.
— Сартак? — голос красы степей дрогнул. — Откуда ты, князь, про царевича знаешь? О том, что он ехать хочет?
— Так о том, душа моя, все давно знают. Надо ему ехать, надо! Да и тебе бы не худо. Подумай сама…
— Я подумаю.
— Вот-вот. Давеча слыхал, как Берке-князь про царевича и про тебя, госпожа, плохие слова говорил.
— Что за слова?
— Ой! И язык-то произнести не поворачивается. Чую, одна у тебя защита — в Монголии. Ехать, ехать надобно.
Ратников при этих словах едва не поперхнулся: вот ведь гад! Правильно предупреждал Савва — Мишка Черниговский интриговать начнет, ему терять нечего. А для Ак-ханум, между прочим, поездка к Туракине и Гуюку — прямая гибель! И она про то знает, но… если поедет Сартак… А князь ведь к нему обязательно наведается!
— Ах, душа моя… это что за девица? Ну вот, которая только что вино приносила.
— Анфиска, рабыня моя.
— Анфиска-рабыня… Душа моя, госпожа лучезарнейшая, ты в кости играешь?
— Иногда.
— Давай-ка бросим, а? Так, от скуки. Я сани свои поставлю, а ты… да хоть ту Анфиску. А? Сыграем?
— Нет… может, в следующий раз. Ты ведь, князь, заглянешь еще?
— Обязательно, лучезарнейшая, обязательно! Так я у тебя заночую?
— Ночуй. В гостевой зале места много. А слуг твоих я уже велела покормить.
— Вот и славно, ай, славно, гостеприимнейшая госпожа. Давай-ка, выпьем… От так… Хорошо винцо-то, вкусно. Где только берете такое? Из Кафы? Можно и еще выпить… не грех… Госпожа моя! Ты мне ночью-то Анфиску-рабыню пришли… почесать на сон пятки. Пришлешь?
Ничего интересного Ратников больше не услышал, да и гость что-то уж очень быстро захмелел, да так, что вскоре послышался храп.
— Утчигин, Уриу! — громко повала хозяйка. — Тащите гостя в опочивальню. Да… скажите, чтобы Анфиска к нему заглянула… буде проснется если.
Ак-ханум, Ак-ханум… Сама себе госпожа, повелительница рабам да слугам. А времена-то для женщин стоят черные — куда не кинь, что в Европе, что в Азии, что на Руси-матушке. Лет в двенадцать-тринадцать девок (любых — и знатных, и простолюдинок) выдавали замуж (безо всякой, конечно, любви, по родительскому расчету), лет в четырнадцать юная, жена рожала первого ребенка… и потом дальше — по одному почти каждый год, пустыми женщины не ходили, кто бы позволил, да и противозачаточных средств не было. Вот этак к тридцати годам — пятнадцать рожденных детей, из которых семь-восемь умирало во младенчестве, не дожив и до года, да еще пяток — сразу после. Таким образом, до детородного возраста доживало трое — четверо. И опять — в тринадцать лет замуж — и рожать, рожать, рожать…
Такие соломенные вдовушки, как Ак-ханум, — редкое исключение.
— Ты здесь, Мисаиле?
Господи… до боли родной голос!
Поставив кирпич на место, молодой человек рванулся к двери:
— О, моя госпожа!
Ак-ханум явно была под хмельком — раскрасневшаяся, веселая, к тому же еще и пошатывалась, что у монголов зазорным не считалось. Ну, выпила немножко женщина, в луже-то ведь, в грязи, не валяется? А даже и валялась бы… Ну, хорошо человеку — и что? Вина-то совсем не пьют только больные и сволочи.
— М-м-мисаил… — с размаху усевшись на ложе, Ак-ханум поставила на пол принесенный с собою кувшин. — Кружки-то у тебя найдутся?
— Найдутся и кубки! Ты ж сама дарила… забыла уже?
— Дарила… да… У меня тут сегодня гость был… ох и молотило!
— Что-что? — Ратников проворно разлил вино.
— Языком, говорю, молотит, как ботало колокольное. Но послушать интересно. Выпьем! А то свалился гостюшка, захрапел, а я ведь только во вкус вошла.
Выпили… видно было, что госпожу повело, глазки-то заблестели… Миша ничего такого про нее и не думал, только хотел в опочивальню отнести, поднял на руки…
— Н-нет! — хлопнула ресницами Ак-ханум. — Оставь меня здесь… И поцелуй… Крепко-крепко!
Как галантный кавалер, Михаил конечно же исполнил просьбу… А потом — опять же, по велению госпожи, снял с нее пояс… обнажилась грудь, изящная, набухшая, твердая, Ратников впился в нее губами, начал целовать, стаскивая с красавицы дэли… а вот уже поласкал, погладил пупок, спинку… обнял, прижал к себе, уложил на ложе и, покрывая поцелуями гибкое манящее тело, стащил с девушки шальвары…
— Мисаил…
— Да, краса моя?
— Ты потом… утром, гостюшку развлеки, а? А я посплю.
— Спи, спи, ласточка. Слушай, ты, случайно, про ханский караван ничего не слыхала? В Кафу, говорят, скоро отправится. Как раз через ваши места.
— Про караван Алим-бугу спросить надо. Он им и занимается, а я покуда на летние пастбища возвращаться не собираюсь — скучно сейчас там, безрадостно.
— Алим-буга, значит… угу.
Ак-ханум ушла к себе еще до рассвета, превратившись в надменную недоступно-холодную госпожу. Будить ее никому было не велено, и с утра все ходили по дому на цыпочках. А еще слышно было, как в гостевой спальне гулко храпел черниговский князь.
Выйдя на крыльцо, Ратников полюбовался на голубое, звенящее от прозрачности небо, вдохнул полной грудью морозный воздух.
— Осподине…
Поклонясь, окликнул его Федор, младший Анфискин братец. Здоровый — косая сажень в плечах — и, несмотря на молодость, плотник знатный.
— Что хотел, Феденька?
— Мисаиле, что там за хмырь храпит?
— Князь Мисаил Черниговский в гости заехал.
— Что, в самом деле — князь?
— Ну… почти — так скажем. А что?
— А то! — парняга раздраженно сплюнул. — Пусть этот черт седой лапы свои к Анфиске не тянет! Не то и схлопотать можно, я ведь не посмотрю, что князь, подкараулю да огрею оглоблей.
Ратников громко захохотал:
— Может, не стоит сразу оглоблей? Может, повременишь?
— Не, брат, временить тут не надобно! Я эту породу змеиную знаю — ни одной девки не пропустят, опозорят да бросят. Знаю, знаю таких.
— Да ладно, — Миша махнул рукой. — С князем сам разбирайся, а мне пора, пожалуй… Слышь, орет кто-то? Видать, проснулся князь.
Надев кафтан, Ратников туго подпоясался, послал пробегавшего мимо слугу за вином и, пригладив у рукомойника волосы, вошел в гостевую залу.
— Здрав будь, княже. По добру ли ночевал?
Черниговский князь Михаил оказался вполне приятным с виду мужчиной лет пятидесяти. Поджарый, с седоватыми, подстриженными на европейский манер, бородкой и усиками, он чем-то напоминал галицкого кондотьера Савву Корягина, правда, казался куда более подвижным и щуплым, этакий живчик.
— Здрав будь и ты, добрый человек!
Слуги уже помогли князю умыться и теперь причесывали, аккуратно прикрывая седоватыми прядями лысеющую макушку.
— Откель будешь? Местный?
— Местный. Но не слуга.
— Я вижу, что не слуга, — усевшись в резное креслице, князь заливисто расхохотался. — Ближний дворянин, значит? Дружины господской гридень?
— Пусть так, — согласно кивнул Михаил.
— Ну, а раз так — тогда, может, выпьем? С утра-то голову похмелить — самое время!
— Выпьем. Я уж и за вином послал в погреб. Ой… может, ты, князь, медовуху предпочитаешь? Или — арьку?
— А что, есть арька-то?
— Да есть. Вели все принести, все попробуем. Меня, между прочим, Михаилом хвать. Тезка.
— Вот и славно! — Гость хлопнул в ладоши и захохотал. — Я как раз так и подумал, что ты, Миша, человек наш, добрый! Эх, и погулеваним… Скажи… а ты тут, в Сарае, все харчевни знаешь?
— Да знаю. Надо будет — сходим.
— Ай, Миха! Хороший ты парень! Дай поцелую… Умм!
Постучав, слуги принесли кувшинчик фряжского вина, красного и терпкого, да плетеную фляжку арьки, такой, что валит с ног, да кувшинчик изрядный бражки из сушеных ягод, да… В общем, было чего выпить — гостю, похоже, это дело нравилось.
Одну кружечку махнули, другую, третью… Вот уже — и лучшие друзья, князь оказался мужиком ничуть не чванливым, свойским, правда, балаболом страшным! Все болтал, болтал языком, безо всякой логики перескакивая с одной темы на другую, то прошлое свое вспоминал хвастливо, то каких-то девок.
— Ты, Миха, можешь меня дядей Мишей звать… я ведь тебя-то постарше. Ну, наливай, наливай… а хочешь — так я и сам налью. Ну, будем!
— Будем, князь… дядя Миша.
Выпили.
— Ты к Сартаку-царевичу, случаем, не вхож.
— Княжна моя вхожа. Через нее могу помочь.
— Славно! Славно! А ну…
Снова выпили.
— А я вот тут, у вас на усадьбе, девку одну заприметил, холопку, Анфиской зовут, кажется… я бы ее купил, ну, в услужение… Как княжна-то твоя — продаст?
— Как попросишь. Но не советую.
— Что так?
— Зла та девица больно.
— Эт-то хорошо, что зла! Эт-то мы укротим. Ну, ты чего сидишь-то?
— А…
Выпили опять.
— А давай-ка теперь медовуху попробуем!
— Давай, дядя Миша. За нашу с тобой дружбу!
После арьки медовуха пошла как-то не очень, Ратников даже заколдобился, поспешно занюхивая ржаной корочкой. Князь расхохотался и с силой хлопнул собутыльника по спине:
— Что, не в то горло пошла, что ли?
— Не в то… Благодарствую, дядя Миша. Едва ведь не подавился!
— Да ты закусывай, закусывай чаще… Это что тут? Куропатка? Она… Умм… Ну, теперь вина попробуем. Надеюсь, не кислое.
Ближе к обеду к пирующим присоединилась проснувшаяся и малость оклемавшаяся после вчерашней пьянки хозяйка, с которой и просидели до самого вечера… пока снова не полегли спать.
Хорошо, Михаил догадался попросить Джаму разбудить, а то так бы и проспал до обеда, а так… Выскочив во двор голым до пояса, умылся, растерся свежевыпавшим снежком, ухнул…
— Э, как тебя разобрало!
Оглянувшись, Ратников приветливо махнул рукою:
— Э, дядя Миша, никак уезжать собрался?
— Так ведь и не уезжал бы, — князь фанфаронисто подкрутил усы и поправил висевший на боку меч. — Но дела, дела. Они, они и влекут…
— Ну, дядя Миша. А я-то думал — выпьем.
— Так и выпьем еще! Давай-ка вечерком встретимся в какой-нибудь корчме. Посидим, погутарим.
— Встретимся, — охотно кивнул Михаил. — Я как раз одну очень неплохую харчевню знаю.
— Вот и славно. Ты это… про девку Анфиску-то спроси, не забудь. Я куплю — уж больно ядреная! Ух!

Народная сказительница госпожа Айрилдин-биби, как и положено всякой уважающей себя вдове средней руки, жила в собственном, доставшемся от покойного супруга, домике, расположенном на северной окраине города, почти что у самых ворот. Вокруг дома, в небольшом садике, росли яблони и вишни, по ним Ратников и опознал нужный ему дом. Корягин, сославшись на важные дела, сопровождать его сюда отказался. Да и зачем он тут нужен? Спасибо, просьбой не пренебрег — кое-что про сказительницу вызнал.
Ратников, поблагодарив, сразу же туда и направился, правда, по пути ненадолго задержался, встретившись с кривоногим посланцем йисута, которому и поведал о Михаиле Черниговском. Не все, конечно, так, самую малость, куда меньше, чем Корягину, впрочем, тому Миша тоже мало что рассказал. А зачем болтать лишнего? Любую информацию нужно выдавать постепенно, тем более, надоели уже все эти интриги до чертиков, не о том нужно было сейчас думать, вовсе не о том.
Айрилдин-биби — это сейчас была ниточка. Не зря же она про кровавых демонов что-то болтала — значит, знала или по крайней мере хотя бы краем уха что-то такое слышала, а для Ратникова нынче любая информация была нужна, как воздух. Вот затем к сказочнице и явился.
Как и принято, доложил пожилому рабу-привратнику: мол, к госпоже сказительнице пожаловал с важным делом — пригласить к одной влиятельной даме за очень приличную плату.
— К важной госпоже, говоришь? — приложив руку к уху, переспросил невольник. — Добро дело, вах. Сейчас, доложу хозяйке.
Сказочница Айрилдин-биби приняла посетителя не то чтоб очень приветливо, но и не так, как незваного гостя. Пирогов на стол не поставила, но выслушала внимательно, не перебивая. Потому улыбнулась, кликнула служку с выпивкой:
— Испей, господин. Знать, снова красавица Ак-ханум по моим сказкам соскучилась?
— О, да, уважаемая Айрилдин-биби. Особенно ей одна рассказка понравилась — про демонов кровавых, как они у несчастных кровь пьют сверкающим зубом! Вот это сказка, так сказка — страшная, аж жуть. Хорошо, хоть на самом деле таких упырей нету! — Покачав головой, Ратников прикрыл глаза и перекрестился. — Упаси, Господи.
— Напрасно ты, любезный, думаешь, что их нету, — усмехнулась Айрилдин-биби. — Встречаются еще даже у нас здесь. Не все, что я говорю, — выдумка.
— Да ну! Быть такого не может.
— А про упырей кровавых мне сам человек, от них пострадавший, рассказывал. Раб бывший… правда, он потом сгинул, неизвестно где — видать, достали таки демоны.
— Нечистая сила! — Михаил снова перекрестился и разочарованно хмыкнул: напрасно он надеялся — похоже, сказочница не особенно-то чего и знала.
Нет, не ниточка то была — паутинка… за которую все же стоило осторожненько потянуть, раз уж пришел.
— А что за человек-то был? Ну который…
— Я ж тебе говорю — бывший раб, молоденький такой булгарин… Его кто-то из приказчиков продал…
А вот это уже горячее! Кто-то из приказчиков… не Иштым ли?
— …продал одному моему знакомцу, ну, а тот мне уступить хотел — я как раз проворного слугу искала, вот и с этим булгаром поговорила… да только сбежал он в тот же день и сгинул.
— Домой, наверное, подался, в Булгар.
— Ага, от которого одни стены остались. Думаю, не дошел он до дома… мало ли мертвяков по весне в Итиле-реке всплывает?
— А что он рассказывал-то? Видишь ли, уважаемая Айрилдин-биби, я уже не от первого человека такую жуть слышу.
— Ага! — Сказительница потерла руки и зябко поежилась. — И тебя, любезнейший, проняло? То-то же. Могу повторить, что помню… Будто бы взялись того несчастного продавать, поначалу оно все, как обычно, было — пришли покупатели, раздели всех да осмотрели, а потом… потом привезли в одно место да начали по одному таскать… то ли в кузницу, то ли в пивоварню…
— В пивоварню?!
— Булгарин так сказывал. Пахло там… ну, как от арьки или от забродившего меда. И вот там-то его упырь за руку и кусил! Сверкающим зубом! А кровь потом — в чарку, небольшую такую…
— А потом что?
— Да ничего. Есть его упырь не стал — отпустил…
— А что за упырь-то?
— Белый… и вроде как — женщина!
— Женщина?! Ведьма, что ли?
— Может, и ведьма. Булгарин сказывал, что вся в белом. Халат белый, тоненький, короткий, бурнус белый, повязка на лице белая — одни глаза торчат. Красивые такие глаза. И ноги — красивые.
— Чьи ноги?
— Ну, упыря этого.
Изобразив на лице недоверчивость, Ратников помотал головой:
— А не врет твой булгарин?
— А врет, так не слушай, — обиделась сказочница. — С чего ему врать-то? Ак-ханум я эту сказку рассказывала, так она недоверием не страдала.
— Ладно, ладно, — Михаил покладисто махнул рукой. — Что и говорить — чего только на свете не бывает! А где это все было-то, булгарин не сказал? Что за приказчик-то?
— Да кто знает? Булгарин не сказывал, а я не выпытывала… и тебе, любезный мой господин, не советую.
— Да мне и не надобно. Это ж подумать только — жуть-то какая! Так что, уважаемая Айрилдин-биби, когда к нам на усадьбу пожалуешь?
— А когда позовете, тогда и приду. Долго ли мне собраться?
— Вот и славно… Так и передам госпоже.
— Передай, передай. Что ж она сама-то не заглянула? Обычно заглядывает.
— Так некогда пока. Праздники всякие, то да се… У богатых да знатных жизнь занятая!

Может быть, тот несчастный раб и рассказал что-то конкретное, но сказочница, не будь дурой, на этот счет хранила глухое молчание. Да и черт с ней, не пытать же! Одно можно было уже утверждать наверняка… почти наверняка: приказчик Иштым явно здесь при делах. Если все так вот и представить — связанные с приказчиком (или даже с самим Эльчи-беем) людокрады отбирают под заказ нужных рабов — молоденьких и здоровых, затем делают экспресс-анализ крови, потом кого-то отправляют в степь, а кого-то — обратно приказчику, на следующий раз оставляют… Ага, а Иштым этот, похоже, хмырь тот еще — кое-кем из рабов втихаря приторговывает, пускает налево — отсюда и информация просочилась. Итак… Эльчибеев приказчик Иштым.
Михаил придержал коня, осмотрелся — погруженный в мысли, не очень и замечал, куда сейчас едет. Ага… вон, слева — купол церкви Хевронии, а справа — громада мечети. Там — квартал медников, а за ним… За ним — в двух кварталах — обширное подворье Эльчи-бея.
Туда молодой человек и поехал, погнал коня, отворачиваясь от начавшегося вдруг снегопада. Хорошо еще, что вырвавшийся из вольных степей ветер здесь, в городе, ослабевал, теряя всю свою силу, насквозь уже не продувал, лишь крутил под ногами поземку.
Тьфу ты, черт!
Михаил резко натянул поводья и, выругавшись, хлопнул себя по лбу, вовремя задавшись вопросом: а куда же он, собственно, едет-то? Посмотреть на Иштыма-приказчика, так того, по словам Корягина, и след давно простыл! Свалил куда-то приказчик… А парень-то тот босоногий не по его ли приказу убит? Или по приказу истинных хозяев приказчика — людокрадов? Просто устранили лишнего свидетеля… Только тогда — как они на него вышли? Кондотьер опростоволосился, парня не смог взять незаметно да притащил за собой «хвоста»? Очень может быть. Как может быть и другое — за приказчиком давно и плотно следили, подозревая его в ненадежности! Куда ни кинь, всюду клин. И так, и этак худо.
Что же делать-то… что?
Если людокрады здесь, если они берут… совсем недавно брали кровь на анализ… Стоп, стоп, стоп!
Какая-то важная мысль вдруг возникла на миг в голове Михаила… мелькнула и пропала, так бывает… И надо было ее срочно поймать! О чем он думал-то? О людокрадах, да… о несчастном босом парне, о дырочке — едва заметном пятнышке — на его локтевом сгибе… весьма характерной дырочке… явно след шприца. Да, да — брали кровь… или делали укол… нет, скорее — кровь, зачем ему укол-то делать?
Думай, думай. Миша! Лови мысль, ищи.
О чем он еще-то размышлял? О! О словах булгарина. Об упыре кровавом… упырше! Белый халат, белая повязка… да-да-да… белая палата, крашеная дверь… Нет, это Багрицкий… не о нем надо думать. А о ком? Ну, конечно же — о женщине! О той самой, с красивыми ногами и в белом халатике, что брала кровь. Женщина! Медсестричка чертова… не Алия ли часом? Да пусть даже и не она, пусть другая… но это ведь современная женщина, ему, Ратникову, современная и которая вынуждена какое-то время здесь жить. И что, она все время сидит где-то взаперти? Да быть такого не может!
Надо лишь ее найти, точнее — поймать на какую-то приманку. На какую именно — вот об этом нужно подумать! Кстати, если уж употреблять рыбацкие термины, то почему бы не использовать в качестве блесны подозрительного новгородца Окуня Рыбакова? Он ведь как-то связан с приказчиком… а приказчик — допустим — с людокрадами, с торговцами человеческими органами, а значит — и с медсестрой.
Ищите женщину, как говорят французы, — шерше ля фам!
Только с Окунем этим очень осторожно надо… не выдать бы себя, не спугнуть бы дичь. Окунь. Окунь Рыбаков. Не зря ведь он про ханский караван спрашивал! Хочет побыстрее вывезти приготовленных на органы рабов?
Почему бы и нет?
Хотя, может, он и не при делах вовсе. Женщину надо искать, медсестру эту чертову! Тогда, наверное, все вопросы проясняться и главный — с браслетиками. Как-то ведь надо будет вместе с Артемом отсюда выбираться. Артем… Йисут этот проклятый… Черт! Парня ведь еще нужно выручить.
Решив срезать путь у излучины реки — так было к усадьбе ближе, молодой человек поворотил коня и, спустившись к заснеженной пристани, увидал собравшуюся там чем-то взволнованную толпу.
Кто-то что-то говорил, кто-то крестился, явно было видно — что-то случилось.
— Эй, парень, — спешившись, Ратников схватил за рукав пробегавшего мимо мальчишку. — Что там такое-то? Стихийный митинг против повышения цен за услуги ЖКХ?
— Чего?! — парнишка захлопал глазами.
— Что там такое?
— А-а-а… Иштыма, приказчика господина Эльчи-бея, в проруби выловили. Мертвого.
— Да что ты говоришь!
Михаил аж зубами скрежетнул — вот это была новость!
— И что — совсем мертвый?
— Совсем, совсем.
— И это точно — приказчик Иштым!
— Да точно! Его тут все знают, он здесь, у пристани, когда-то жил.
— Ладно, беги, брат…
Сунув мальчишке маленькую зеленую бусину, кое-где игравшую роль мелких денег, Ратников спустился ближе к реке…
Иштым! Да-а… правильно парень сказал — мертвее мертвого.
— И как же так получилось-то, люди добрые?
— Да говорят, ехал на тот берег, да лошадь поскользнулась на льду. Приказчик в седле не удержался — и прямо в прорубь.
Прямо в прорубь — вот так-то! Как-то он уж очень удачно упал. Теперь и впрямь все концы — в воду.

Глава 14
Зима 1246 года. Сарай
КОСИЛ ЯСЬ КОНЮШИНУ…

А тут и не дальние дали,
Да глушь — заповедный удел.

Александр Твардовский.
Памяти Ленина

— Колька Вонючка? Фу-у-у… Не будем мы его иск… А это правда — дирхем? Настоящий?
— Хочешь — на зуб попробуй! Только смотри, не проглоти, — усмехнувшись, Ратников швырнул серебряху рыночным мальчишкам, с которыми давно уже стоял на углу — болтал, пытаясь выведать кое-что важное. Кое-кого отыскать пытался.
— Уу-у! Настоящий! — один из пацанов подхватил брошенную монетку, куснул и, едва не сломав зуб, растянул в довольной улыбке щербатый рот.
— Я смотрю, ты частенько дирхемы на вкус пробуешь!
— Так ведь и надо — у нас тут не забалуешь!
— То не только у вас… — Ратников чуть не сказал — «в Орде», но быстро поправился, — «…в татарах».
А получилось бы нечто типа временнообязанных крестьян, едущих на заработки куда-нибудь в Санкт-Петербург: «Вы откель, люди добрые? Да с Ленобласти. А куда путь держите, страннички? В Ленинград-город, к барыне!»
Так обычно в советские времена «исторические» романы и стряпали, изображая жадных и властолюбивых князей-«братков» «крупными государственными деятелями», озабоченными «внешней и внутренней политикой Древней Руси». Скажи такое, к примеру, хоть тому же Александру Грозны Очи, так он и не поймет, о чем и речь.
— Ты, осподине, тут маленько постой. Мы счас…
— Маленько постою, — ухмыльнулся молодой человек. — А не дождусь вас, так без дирхема останетесь.
— Хэ! Так вот же он, дирхем — у нас!
— Один — да. А второй — вот он! — вытащив вторую монетку, Миша пустил зайчика прямо самому наглому в глаз.
Мальчишка прищурился, склонив вихрастую голову набок:
— Ой, осподине… Вправду, ежели Вонючку приведем, дашь?
— Чтоб мне сдохнуть! — Ратников размашисто перекрестился на дальнюю колокольню. — Ну, что встали-то, пионеры юные, головы чугунные?
— Какие головы, осподине?
— Бегите уже, говорю — долго вас ждать не буду.
Лениво потянувшись, Михаил шумно вздохнул и, запрокинув голову, посмотрел в высокое морозно-голубое небо. Ах, какой чудесный выдался нынче денек! Солнечный, искристый, так, что на сугробы смотреть больно. И снег — чистый-чистый, но вовсе не белый, а разноцветный, совсем, как на картинах импрессионистов, переливающийся всеми оттенками радуги: под ногами — голубоватый, на крышах — сияющее-золотой, на ветках деревьев — жемчужно-розовый, под полозьями пронесшихся мимо саней — изумрудный… это все — на солнце, а в тени — темно-голубой, пурпурно-фиолетовый, синий…
— Привели, осподине. Дирхем давай!
— Хм… — Оторвавшись от вдумчивого созерцания снега, молодой человек скептически оглядел подбежавших ребят и усмехнулся. — Ну и кто из вас Колька?
— Я Колька.
Выступивший вперед подросток казался постарше и посерьезней других, темный кафтан его был подпоясан узеньким щегольским шнурком, серые глаза смотрели внимательно и даже с некоторой затаенной насмешкой.
— Значит, ты…
— Да. Золотарь. Недоросли Вонючкой прозвали — не от большого ума.
— Ага…
— Осподине! Дирхем-то гони, обещал ведь, на церкву крестился.
— Обещал — получите… — Ратников быстро швырнул мальчишкам монетку. — Все — пошли прочь. А к тебе, вьюнош, у меня одно дело есть.
— Что еще за дело? — Подросток подозрительно сморщился.
— Ты ведь не сам по себе золотаришь — в артели?
— Ну да, так.
— И часто выгребные ямы чистите?
— Да как позовут, — парнишка шмыгнул носом. — Сейчас-то — самое время, подмерзло все.
— У Эльчи-бея когда в последний раз чистили?
— У Эльчи-бея? — золотарь тряхнул головой и неожиданно рассмеялся. — Ну, ты господине, и скажешь! У Эльчи-бея, чай, для такого дела рабов хватает, зачем ему нас звать?
— Я понимаю, — терпеливо кивнул молодой человек. — Но ведь вы все дерьмо в одно место свозите… и вы, и рабы. Так?
— Так. Попробуй-ка не туда вывалить — живо хребет сломают. Следят!
— Правильно делают, — Ратников усмехнулся и подмигнул. — Заработать хочешь?
— Хочу. А что надо-то? Яму у тебя вычистить? Так это запросто, только подождать малость придется, сегодня — воскресенье, а завтра мы Хакиму Щитнику чистим, потом…
— Подожди, подожди, — махнул рукой Михаил. — И вовсе не надо мне ничего чистить — с чего ты взял? Просто одну вещицу ищу…
— В выгребных ямах… понятно.
К большому удивлению Ратникова, золотарь ничуть не удивился.
— Бывает, обращаются люди… уронят что-нибудь, потом ищут. Мы не отказываем. За особую плату, конечно.
— Десять дирхемов!
— Дюжина!
— Согласен. Сговорились?
— Сговорились. Так что искать-то? И где?

После беседы с золотарем Колькой Вонючкой Ратников выпил в ближайшей корчме две кружечки пива — как раз наварили к Сретенью Господню, купил каленых орешков и, отвязав лошадь от коновязи, неспешно забрался в седло и поехал домой, на усадьбу. Ак-ханум сразу после обеда собиралась с визитом «в Орду» — в кочевье — к царевичу Сартаку, так, на беседу, без всякого особого дела. А поскольку там же, в кочевьях обретались и какие-то послы, то и явиться надлежало как следует — со свитой и всем светским блеском. Ратникову в таких случаях следовало одеть доспехи, которые он называл гламурными — ярко-начищенный сверкающий панцирь, для боя малопригодный, поскольку маловат да и тяжел слишком.
— Эй, Миша, друг!
Черт! Его только сейчас и не хватало… Опять будет заставлять пить! Однако и пренебрежение выказывать — негоже.
Молодой человек поспешно изобразил на лице радость:
— Дядя Миша! Князюшка! Вот так встреча. Ты куда это собрался-то? В церковь, поди?
— Из церкви уже и еду да гадаю — с кем выпить? — князь Михаил Черниговский остановил коня и, хлопнув приятеля по плечу, радостно засмеялся. — А я-то думаю — ты это или не ты? Издаля еще заприметил. Ну пойдем, пойдем в корчму, друже… тут есть хорошая…
Князь Михаил уже освоился в Сарае настолько, что «хорошая» корчма для него стояла буквально на каждом углу. Его даже в мусульманских заведениях знали — наливали и там безвозбранно, чем вызывали злобное негодование ортодоксов. Что и говорить — этот удивительно безалаберный князь умел наживать врагов на пустом месте. И все же, Ратников искренне считал его совсем неплохим человеком… особенно, по сравнению со всеми прочими князьями — алчными и сребролюбивыми «гусударственными деятелями». Вот именно так — «гусударственными» — от слова «гуси лапчатые». Ой, те еще были гуси! Взять хоть того же «гусара» Ваську Углицкого или «пучеглазую гниду» — ростовского Василько.
— Ась? — сдвинув набекрень богатую, отороченную собольим мехом шапку, князь Михаил приложил руку к уху. — Ты чего сейчас сказал-то?
— Говорю, что-то давненько углицких с ростовскими не видал.
— Тьфу-ты, тьфу! — заплевался князь. — Век бы их, сук, не видеть. Да пойдем в корчму-то, пойдем… с лошади-то слезай, приехали, вон коновязь-то! Кстати, как боярыня твоя поживает, Ак-ханум-краса?
— А, скучает, — Ратников совершенно искренне вздохнул и пожаловался: — Вчера вечером арьки бурдюк в одно лицо опростала и не поморщилась.
— Иди ты?! — не поверил Михаил Черниговский. — Неужто, целый бурдюк?
— Целый, целый…
— Да-а-а… Горазды девки мунгальские пить — ни один мужик не угонится.
— Говорят, Угедэй, хан их прежний, как раз от пьянства помер.
— Хороший, видать, был человек. Не как эти гниды… Ладно, пес с ними, выпьем… Эй, корчмарь! Корчмарь! Теребень! Вина тащи живо!
Все же завалились в корчму, уселись, опрокинули сразу по кружке, зажевали капусточкой. Князь снова потрепал собутыльника по плечу:
— Эх, Миха! Как жизнь-то?
— Да по-всякому. Ты-то как? Все дела свои сладил?
— Сладил бы — так тут не сидел, давно б на свободный стол подался, — князь мечтательно закатил очи. — Йэхх!!!
— А есть — свободный-то? — подколол Ратников. — Чтой-то плоховато верится.
— А как царь ножкой топнет — так стол свободный и будет. Хошь — тверской, хошь — владимирский…
— Уж так-так и владимирский?
— А что? Бритоголового Ярослашку подвинуть да сынков его убрать…
— Мечты, мечты… Суздальцы сидят крепко!
— Батыге-царю задницу лижут — вот и сидят. Я б тоже так мог — запросто. Йэх… не повезло просто — подсуетиться вовремя не сумел. Ничо! Еще поглядим, чья возьмет, посмотрим.
Снова выпили… Ратников уже старался пропускать… не то чтоб боялся не угнаться за князем, а просто не время сейчас было гнаться-то. Ак-ханум еще нужно сопровождать.
А собутыльник, между тем, хмелел быстро… видать на старые дрожжи… тут у всех здешних монголов с утра — на старые дрожжи, каждый ведь день пьянствуют.
— Йэх, Миха, дружище… — напившись, князь принялся жаловаться на жизнь. — Скажу тебе по секрету — цари да царицы мунгальские — суки еще те! Хуже, чем суздальцы или галичане. Хотя нет — те во сто крат хуже!
Да-а, что и говорить — старая песня: «сволочи тут все», настоящий российский гимн, музыка и слова — народные в тяжелой алкогольной аранжировке.
— Эй, дядя Миша! Ты спишь, что ль? Слуги-то твои где?
— Слуги? Чьи слуги? А… мои… Там. Во дворе должны быть. Ща домой поеду… на постоялый двор. Спать! Там такие красны девки… у-у-у… О! А Анфиску-то боярыня твоя продать обещалась, ага!
— Неужель обещала-таки?
— Угу, угу… третьего дня еще. Ну, помнишь, я заезжал?
— Не, — подумав, честно признался Ратников. — Не помню.
— Да наливку еще земляничную пили!
— Наливку? Наливку — помню. Тебя, дядя Миша, извини — нет.
— Да как же! Я ведь ее и привозил, наливку-то. Еще Анфиску ущипнул… ай. Хороша девка, хороша… я ведь ее тогда к тебе в опочивальню затащил… случайно… Ты там что-то в сундуке прятал…
— Не прятал, а перекладывал. Чтоб моль не завелась.
— О! Вспомнил-таки наконец. Ну, давай еще по одной, да поеду.
Выпив «на посошок», приятели расстались. Князь Михаил, взгромоздившись в седло с помощью слуг, с неожиданной прытью поскакал прочь, вдогонку за ним поспешно бросилась свита.
Ратников покачал головой — ишь ты, глазастый князь-то! Сундук углядел… Да ничего там такого и нет, в сундуке-то. Шмотки одни да… да рисунок Темин и его записка на воске. Та самая, что йисут передал… Или — не там рисунок? Да нет… там…
Все же посмотреть неплохо бы.

Однако заглянуть в сундук Мише удалось лишь на следующий день, уже после возвращения «из Орды», сиречь — с кочевья. Обычно зимою хан, мурзы и нойоны жили в городе, лишь время от времени выкатывались в снежную степь, ставили юрты, охотились, отдыхали. В этом Ратников как-то не очень понимал степняков — какая, казалось бы, разница, где арьку пьянствовать — в юрте или в городском доме?
Ак-ханум, кстати, вполне серьезно утверждала, что в юрте — «любовь слаще». Ну, это кому как… Михаил вдруг усмехнулся, вспомнив одну свою знакомую… Так, шапочное было знакомство, в Петербурге еще, и женщина такая… не то чтобы классический «синий чулок», но где-то рядом. Всю жизнь проучилась — институт, потом аспирантура… научный сотрудник… Со всей ответственностью валяла статьи о высокой нравственности «простого народа в прошлом», причем в качестве примера почему-то приводила исключительно сельских жителей, в укладе жизни которых разбиралась примерно как чистый гуманитарий в составе атмосферы Венеры. Ахала больше, на эмоции била — «это были чистые высоконравственные люди»… Типа наши предки ничего о сексе не знали. Ага, как же! Ратников когда-то, в детстве еще, пожил лето у двоюродной тетки в типичной деревенской избе, где на всех одна большая комната — горница, в крайнем случае, шкафами перегорожена или там занавесочками… пусть даже перегородками тоненькими, опять же — не до самого потолка и не до пола. Все для того, чтоб теплый воздух от печки распределялся по избе равномерно, чтоб всем тепло было, чтоб не замерз никто. В таких условиях сохранить сексуальные отношения в тайне — задача нереальная, да никто такой цели и не ставил, не заморачивались, понасущней проблемы были, чай, не в городе, где кран повернул — и вот она, водичка, горячая и холодная, в деревне-то воды натаскаешься, да еще и дрова… А потому дети деревенские прекрасно все слышали и видели — как мамка с папкой на кровати тешатся, сексуально грамотными росли, в отличие от своих городских сверстников, в ханжеском советском невежестве воспитуемых.
Вспомнив про секс, Ратников улыбнулся… Эх, Маша, Маша, когда же… Ак-ханум, конечно, вдовушка сладкая, но… с Машей не сравнится, это уж точно… Хотя, конечно, и против степной красавицы Михаил ничего не имел… да и какой же мужик имел бы?
Осторожно уложив заснувшую по пути в санях госпожу на ложе, молодой человек закрылся в своей каморке и открыл сундук…
Ага. Вот он, рисунок. А вот — восковая дощечка… Черт! А почему буквы смазаны? Ведь были всегда четкими, старательно, по-детски, выдавленными, а ныне что? Словно бы корова языком лизнула… или… или кто прижался к печке…
Черт его знает. Но буквы-то смазаны — видно. Или — такими и были, да просто запамятовал Миша, паранойей стал вдруг страдать? Нет. Посещения прошлого все ж таки приучили Ратникова быть очень внимательным к любым мелочам. Вот и насчет дощечки он точно помнил. А раз так… значит — брал кто-то досочку, а может, и рисунок. Вытаскивал из сундука, кому-то носил, показывал.
Кто? Кому?
Да кто угодно — никакого замка на двери каморки не было, она лишь изнутри на засов запиралась. Да и зачем тут замок? Не нужен, красть нечего, да и не имелось на усадьбе воров. Давно б уж вычислили да отрубили руки.
Молодой человек задумчиво покачал головой — однако! Кто-то ведь в его сундуке рылся. И хорошо бы узнать — кто?
Рыжий Кузьма? Рахман-управитель? Шитгай?
Ну, Шитгай вряд ли руки будет пачкать — не так воспитан, все ж — степной багатур, никак негоже в чужих вещах тайком от хозяина шарить. А вот эти двое — Кузьма с Рахманом — могли. Запросто могли — сволочи те еще.
Выскочив на крыльцо, Ратников заметил у разбитой на заднем дворе юрты друзей — Утчигина, Джангазака, Уриу. То ли они боролись, то ли снеговика лепили — в общем, бездельничали.
Ухмыльнувшись, молодой человек замахал руками:
— Эй, эй, парни! Арьки не хотите ли выпить?
— Я — выпью! — радостно откликнулся Утчигин. — А тем пучеглазым сойкам еще рано.
— Сам ты сойка! — Уриу обиделся, но насчет выпивки не настаивал — все же понимал, что и в самом деле по всем степным законам возрастом для пьянства еще никак не вышел.
А вот Утчигин — вполне уже. В пятнадцать лет самое то — пьянствовать. И пьянеешь быстро, и с похмелья голова не так трещит — организм-то еще молод.
— Хэй, хэй, брат, я уже иду, да?
— Иди, иди… арьку только не забудь, возьми кувшин на кухне.
— А мне дадут?
— Пусть только попробуют не дать — госпоже-то на опохмелку.
И вот уже сели со всей степенностью, как и положено багатурам. Степенно налили, степенно выпили, закусили твердым овечьим сыром — соленым, аж скулы свело.
— Йэх! — шумно выдохнув, Утчигин почесал за ухом. — Забористая.
— Это сыр забористый, а не арька. Слышь, брате, ты Рахмана или Кузьму, случайно, у каморки моей не видал?
— Не, не видал — да они к тебе и не ходят. Боятся.
— Не видал, значит…
— Их не видал. Видал Анфиску.
— Кого? — Михаил похлопал глазами. — Анфиску? И что ей тут надо было?
— Не знаю, чего надо, а в каморку твою она вчера заглядывала. Верно, госпожа приказала. Да ты сам-то спроси!
— Спрошу, — пьяно ухмыльнулся Ратников. — А ну, давай, зови Анфиску.
— И позову! — юноша почему-то обрадовался, вскочил. — Может, она с нами и арьки выпьет?
Миша и слова сказать не успел, как Утчигин нахлобучил на голову мохнатую свою шапку да исчез с глаз долой. Впрочем, быстро вернулся — не один, с девушкой.
— Ну, вот она — Анфиска! Садись, садись, Анфиска-хатунь, сейчас арьку пить будем. Ой, брат! У тебя и кружки-то третьей нет. Я сейчас сбегаю!
— Давай, беги. На скорости только не разбейся и об порог сапогами не зацепись. Ну… — Ратников хмуро взглянул на девчонку. — Сказывай, кому восковую дощечку показывала?
— Я?!
— Только не лги, а то попрошу госпожу тебя дяде Мише, князю, продать. Он давно просит.
— Этот пьяница-то? Похотливец? Ой, господине-е-е… не продавай, Христом Богом молю!
Анфиска грохнулась на колени и тихонько завыла.
Михаилу стало совестно — он вовсе не собирался обижать девчонку, просто хотел немножко наехать… Наехал. И, наверное, зря. Анфиска-то в его каморку могла и просто так зайти — прибраться.
— Да поднимись ты. Говорю же — не вой! Просто поведай… я ж к тебе добр.
Девчонка подняла голову и всхлипнула:
— Только ты, Мисаиле, хозяйку попроси, чтоб меня похотливцу пьяному не продавала.
Ага… вон оно что. Не зря, выходит, наехал-то!
— Конечно, попрошу, душа моя! Ты ж меня знаешь. Вставай, вставай… на вот, арьки хлебни, да не поперхнись только.
— Не люблю я эту арьку… горькая. Лучше б Утчигин бражки принес.
— Так сейчас и пошлем. Ну? Так кому же?
— Парень один подошел, третьего дня еще, — начала колоться Анфиска. — Весь такой пригожий, светленький — кыпчак или из наших, русских. По-нашему говорил чисто. Я как раз для кухни в обжорном ряду мелочь какую-то покупала.
— Ага, ага… И вьюнош этот тебе сразу понравился. Еще бы — весь такой из себя, да еще и пряниками, поди, угощал.
— Щербетом… у-у-у… Мисаиле! Ты точно с хозяйкой поговоришь?
— Сказал же уже!
— А вот и я! — не дав договорить, в каморку вбежал Утчигин с небольшим бурдючком под мышкой. — Арьку принес, едва выпросил. Эти сойки еще…
— Ага, не прошло и года. Давай сюда бурдюк, да дуй обратно — Анфиска бражки хочет!
— Бражки? Это я сейчас… мигом…
Парень исчез за дверью, и Ратников продолжил беседу:
— Ну? Дальше-то что? Ты говори, говори.
— Угостил щербетом, потом проводил… про тебя выспрашивал.
— Выспрашивал?
— Ну, дома ли, мол? Я сказал — не знаю, а он — мол, поглядим. Мол, хозяин его тебе одну вещицу продал, да по недогляду — плохую. И надо бы заменить. Я его к нашим воротам и привела, коли такое дело. А тебя, Мисаиле, не было, и хозяйки не было, вообще почти никого… А парень этот мне — проведи да проведи в дом. Я — девушка честная, не стала — человек-то чужой. А он и не упрашивал, улыбнулся, сказал — нельзя, так нельзя. Но, мол, хозяин его гневаться шибко будет, мол, хоть одним глазком взглянуть бы… И знаешь, даже ведь не знал, какая вещь, вот! Говорит, хозяин спохватился да забыл сказать… а он спросить позабыл — чучело.
— Что же, он тебя так и попросил — найди то, не знаю что, да принеси взглянуть? — удивился Ратников.
— Ну, почти что так, — девчонка кивнула. — Сказал — увидишь какую-нибудь необычную редкую вещь, ее и неси… Я и принесла. Дощечки эти… рисунок.
— А он что?
— Да ничего. Осмотрел все внимательно, да вернул. Сказал, что все накрепко запомнил и хозяину скажет.
— Ишь ты. Ладно. А больше парень этот сюда не приходил?
— Да нет. Может, придет еще? Ты, Мисаиле, скажи, если что не так…
— Он про себя-то хоть что-нибудь говорил?
— Не… Про меня больше, — девушка вдруг зарделась. — Какая я красивая, да какие глазам у меня красивые, да косы… Мол, никогда он таких дев красных не видел.
— Оно понятно. А как выглядел, говоришь? Приметы какие-нибудь запомнила?
— Конечно, запомнила, нешто я дура?
— Ну-ну?
— Светленький, глаза большие, серые… И это — в шапке!
— А кафтан, кафтан какой был?
— Темный… кажется.
— А может, армяк?
— Может… у-у-у-у…
— Да не реви ты, сколько можно уже говорить? Где там этот чертов Утчигин с бражкой?
«Чертов Утчигин» ворвался тут же, словно бы стоял за дверью. Ухмыльнулся, поставив на стол глиняную большую корчагу:
— Вот она, бражка-то! Вкусная.
— Ты уже, я смотрю, попробовал!
— А чего же? Нешто какую-нибудь гниль нести? Счас, разолью, подставляйте кружицы… А эти-то сойки, слышь, Мисаиле, Уриу с Джангазаком, по двору ходят, облизываются, с золотарем каким-то болтают.
— С золотарем?
— По запаху чувствуется. Я ему сказал, что у нас выгребные ямы почищены, чтоб не стоял зря… Эй, эй, Мисаил! Куда ты?
Выскочив во двор, Ратников сразу же увидел стоявшего у ворот Кольку Вонючку, и помахал золотарю рукой.
Подойдя к крыльцу, юноша поклонился и вытащил из-за пазухи пахнущую дерьмом — а то чем же? — тряпицу. Развернул:
— Это ты искал, господине?
Ратников застыл на секунду. А затем на радостях едва не закричал «йес!».
Он, конечно, надеялся отыскать какие-нибудь характерные осколки — от шприца или даже иглы. Или еще что-нибудь. Но вот такое…
Использованные женские прокладки! С «крылышками»!
— Ну что, медсестричка, попалась?!
— Что, господин?
— Ты где это нашел, парень?

Часа три Ратников просидел в харчевне. В той самой, мусульманской, что располагалась напротив обширного подворья уважаемого в городе работорговца Эльчи-бея. Сидел на террасе, хоть и холодно было, потягивал щербет, смотрел… На что надеялся? Что хотел увидеть? А бог его знает. Просто не мог спокойно дома сидеть. Ждал. И дождался.
— Хэй, Миха, друг! Ты что здесь уши морозишь? Господи… гадость какую-то пьет… Что, арьки не наливают?
— Так здесь арьки нет — магометане все же.
— Это они тебе сказали, что нет?
Усмехнувшись, князь дядя Миша Черниговский хлопнул Ратникова по плечу:
— Э, друже! Плохо ты людишек знаешь. Пошли-ка, зайдем.
Михаил досадливо закусил губу, думая, как бы побыстрей отвязаться от надоедливого собутыльника. Все ж придется с ним выпить — иначе никак.
— Ладно, сейчас… — Молодой человек обернулся… и увидел, как из распахнувшихся ворот со двора Эльчи-бея выехали сани, в которых, укрывшись рогожкой почти до плеч, сидела молодая и красивая женщина — Алия!
Она, она, Ратников узнал бы эту чертову медсестру и лет через тысячу!
Мало того, рядом с санями гарцевал всадник — уверенный в себе мужчина на вороном коне… Йисут!
Господи, вот только этого еще не хватало. Что же, получается… Потом! Все — потом. Сейчас некогда рассуждать — вперед!
— Ты что встал-то? — обернулся от дверей корчмы князь. — Знакомых кого увидал?
— Да… знакомых…
Быстро вскочив в седло, Михаил погнал коня следом за санями. Оно, конечно, где-нибудь в степи или в лесу такой трюк явно не удался бы — средневековые люди (не йисут, так возница) срисовали б погоню враз. Но вот здесь, в городе… Здесь еще можно было подергаться. Тем более, что ехали-то злодеи недолго — миновав площадь у церкви Хевронии, обогнули мечеть… И вот уже заворачивали на постоялый двор, шумный и многолюдный… а у коновязи их поджидал Окунь Рыбаков!
— За кем-то следишь? — как всегда, неслышно, возник за спиной галицкий кондотьер Корягин.
Ну, как же без него-то? Теперь все в сборе… Ан нет, не все…
— Эй, Миха! Ты куда умчался-то?
Вот теперь — все.
— Да я, дядя Миша, так… думал, что знакомые. Показалось. Другого вот знакомца встретил…
Корягин тут же поклонился и приосанился:
— Пахомом меня зовут. Пахом Сердитый, боярин из псковских земель.
— Из псковских, гришь? — князь Михаил рассмеялся. — Далеко ж тебя занесло, боярин. Ладно, коль ты Михе друг, так пошли, выпьем. Посмотрим, какой ты сердитый.
— Дядя Миша, — покусав ус, решительно промолвил Ратников. — Мне сейчас помощь твоя нужна. И твоя, боярин, тоже.
— Что за помощь? — разом спросили оба.
— Обычная, — Михаил усмехнулся. — Попрошу вас собраться со своими людьми у восточных ворот. Конно, людно и оружно.
— У меня и людей-то нет… — тихо промолвил Корягин.
Ратников кивнул:
— Знаю, сам-так приходи. И это… — он понизил голос до шепота, так, чтоб только кондотьер и слышал: — Все же попроси кого-нибудь за Окунем присмотреть… и за теми, которые с ними вместе. Дева там одна и монгольский князь.
— Уже присматривают.
— Славно. Прикажи тогда, пусть, если что — монгола задержат. Насколько выйдет.
— Понял — скажу. Значит, у восточных ворот ждать?
— О чем это вы там шепчетесь?
— О девках говорим, дядя Миша. Стыдно вслух рассуждать.
— Стыдно — у кого видно! — князь захохотал на всю улицу, так что даже присели привязанные у коновязи кони. — Ладно, поехал я за своими. Заодно — вооружусь.
— Кольчужку натяни, князюшко!
— Вот даже так? — покачал головой Корягин.
Миша скривился:
— А ты думал?

Метнуться к усадьбе да взять с собой Утчигина с парнями — Джангазаком и Уриу — времени много не заняло. Парней, конечно, не хотелось брать, да уж увязались — не прогонять же. Да и не стоило прогонять, кто знает, как там еще все сложится — лишняя пара рук никогда не помешает, тем более Джангазак с Уриу — стрелки меткие. Монголы все меткие, с детства белок в глаз бьют.
«Боярин Пахом Сердитый», Савва, и черниговский князь со своей свитой послушно дожидались у восточных ворот. Корягин, как и предупреждал, явился один, да зато аж с двумя саблями, у князя же было человек с дюжину. Плюс еще сам Михаил с Утчигином и парнями — вполне хватало для лихого рейда.
Не останавливаясь, Ратников махнул рукой:
— Поехали!
Словно Гагарин в космос отправился.
Конники рванули с места, помчались, поднимая копытами сверкающую снежную пыль.
— Эй, Мишаня-а-а! — догнав, заголосил князь. — Далеко ехать-то?
Ратников оглянулся на Утчигина, хотел спросить — помнит ли он путь, на котором встретил того, кривоногого, с подарком от йисута. Хотел спросить… но не стал, осекся вовремя. Ну, конечно же Утчигин все прекрасно помнил, и сомневаться в том — значило сильно обидеть парня. Люди тех времен помнили каждую мелочь, могли и через двадцать лет вспомнить все в мельчайших подробностях, ведь от этого часто зависела жизнь.
— Там, на холме, сворачиваем, — придержав коня, выкрикнул Утчигин. — Скоро уже. Шесть полетов стрелы — и на месте.
Так и вышло. Правильно все рассчитал этот раскосый степной парень. Вон оно — кочевье — белая юрта на огромной, словно танк прорыва, телеге на шести сплошных деревянных колесах, размерами ничуть не меньше, чем у «Камаза»; за главной юртой, за телегою, виднелись две юрты поменьше, за ними — загон из жердей, дальше уже ельник и степь… а далеко-далеко — темная полоска леса.
— Утчигин… глянь со своими — много ли в кочевье воинов?
Спрыгнув с коней, парни змеями поползли по снегу…
— Предлагаю не спешиваться, а зайти во-он оттуда, с холма, — оценив обстановку, предложил Корягин. — Сверху-то куда как сподручней обрушиться. Да и быстрее.
— Оно верно, — дядя Миша, князь, согласно кивнул и махнул рукой свите. — Эй, робяты! Слыхали, что к чему?
— Слыхали, князь-батюшка.
Тут вернулся и Утчигин, доложил, задорно сверкнув зубами:
— Воинов и с полдюжины не наберется. Но еще есть пастухи.
— Этих сколько?
— Девять.
— Ясно. Вперед! Дядя Миша, князь… ты уж по старшинству — командуй!
Ну, конечно. А как же иначе-то? Раз есть князь — так тому и карты в руки. Иначе — обида не на жизнь, а на смерть. Да оно и не положено, иначе-то.
Князюшка приосанился, покрутил обильно тронутые сединою усы и, выхватив из ножен саблю, бросил:
— Пошли пока на гору, вой.
Обойдя становище ельником, воины остановились, слушая последние распоряжение князя:
— Эй, парень! Ты — живо на елку. Смотри во все стороны, ежели появится кто — свисти во все горло.
— Понял, коназ, — спрыгнув с лошади, Джангазак тут же взобрался на елку.
— Та-ак… — князь Михаил задумчиво потеребил бороду. — Лучники справные есть ли?
— Вот они, — Ратников указал на Утчигина с Уриу. — Охотники. Белку в глаз бьют.
— Вон там, в засаде останьтесь, охотнички. Мало ли — добро захотят увезти? Вот вы их тут и встретите.
Распоряжения черниговского князя оказались вполне разумны и деловиты… и вместе с этим — весьма специфичны — и тут вовсе не обороной родной стороны пахло… скорее наоборот — лихим разбойничьим набегом. Корягин, кстати, при каждом слове одобрительно кивал, поигрывая сабельками. То же еще тот типус…
— Так… теперь вы — туда давайте, где скот. Сразу его и гоните!
— Эй, эй, дядя Миша! Нам скот-то чужой без надобности.
— Как это — без надобности? Очень даже… Ой… Господи… забыл ведь, где я.
— И убивать никого зря не нужно.
— Понятно, что не нужно — лучше в полон, а потом продать.
— Ой… дядя Миша-а-а…
— Ладно, ладно, понял я… Ну, все. Сейчас с лихим посвистом… Помчали-и-и-и!!!
— Й-и-и-и-ийух-х-хаа-а-а!!!!
Лошади вынеслись к главной юрте, в которую первым ворвался проворно спешившийся кондотьер, а князь уж поспешил за ним, гулко крича и размахивая над головой саблей. Туда же рванулись и остальные воины, часть которых все же окружила загон с овцами — видать, по привычке.
Хорошо, еще пока не подожгли тут ничего. Ладно… Некогда думать, сейчас главное — быстро. Чтоб опомниться никто не успел, чтоб… с наскока… и так же стремительно уйти, раствориться, исчезнуть. Вот тут специфические навыки черниговского князя могли очень даже пригодиться!
Подбежав к дальней юрте, Ратников дернул полог, заскочил внутрь, выставив вперед меч. С порога рявкнул:
— А ну, на колени все, живо!
В юрте, похоже, находились одни женщины, послушно исполнившие приказание… Впрочем, Михаил был уже достаточно опытен, чтобы не принимать на веру показушную покорность обитательниц кочевий.
Вовремя среагировал — сразу две небедно одетые девки метнули в него ножи. Словно «Стингеры» вертолет брали в клещи.
Один нож молодой человек отбил, от второго увернулся и тут же схватил одну из метательниц за косы, приставив к горлу меч:
— Я не пришел взять ваши жизни.
Хм… не реагировали никак. Явно тюркского наречия не понимали. Хотя нет, одна все же дернулась, с ненавистью сверкнув глазами:
— Тогда зачем ты явился, рыжий пес?
— И вовсе я не рыжий. С чего ты взяла? Родич мой где? Тот странный отрок.
— А, малахольный… — проворно поднялась с колен какая-то старая бабка. — Так бы сразу и сказал, нечего тут все рушить.
— Да разве ж я хоть что-нибудь тут порушил, а? Чего зря наговаривать-то? Мальчик где?
— Не ты, так твои люди. Слышишь, что снаружи делается? Малахольный тебе нужен… идем. Отпусти девушку. Сказала же — нет твоего малахольного в этой юрте.
— Ладно. Опустив меч, Ратников без всякой галантности швырнул девчонку на кошму. — Будем пока считать, что я вам поверил.
— Ты хорошо знаешь, чье это кочевье?
— Мне наплевать.
— Вахх!!!
Пятясь, молодой человек выбрался из юрты вслед за старухой… и едва не подставил голову под огромных размеров секиру, казавшуюся детской игрушкой в руках здоровенного бугая-атлета.
Явный монгол, он был настоящим богатырем — высоченный, крепкий, с широкой, словно ствол дуба, грудью, с плечищами, как крылья авиалайнера, а уж руки… как две ноги Ратникова.
Перед багатуром кровавой кучей лежали погибшие… человек шесть, не меньше! Те, кто был у загона… А теперь вот, настал очередь Миши. Что же, старая ведьма специально его под этот топор привела?
Очень может быть…
Ввухх!!!
Молодой человек снова пригнулся… а вот уже и отпрыгнул в сторону, и ухнувшее, словно с неба, лезвие воткнулось в утоптанный снег. Утоптанный…
А рядом — сугроб…
Михаил попятился, отпрыгнул… Вражина тут же ринулся за ним, размахивая секирой, словно косой…
Ввухх! Ввухх! Косил Ясь конюшину…
Ратников уже несколько раз пытался достать великана мечом — куда там! Тут надо было что-то иное придумать, что-то хитрое…
Вухх!!!
Если б Миша не успел в этот момент подставить под топор меч, так уже просто нечем было бы думать. Отлетела бы головенка, покатилась, подпрыгивая и сверкая зубами, в сугроб. Как вон та… или вот эта…
Меч противно треснул. Ну, конечно, какой же клинок подобное издевательство выдержит? Черт…
Детинушка гулко захохотал при явном одобрении старухи и выскользнувших из юрты женщин. О, он теперь уже не спешил убивать обезоруженного соперника! Играл, словно кошка с мышкой. Явно рисуясь, прошелся гоголем, искоса посматривая на молодок — позер! Ой, позер! Просто какой-то пижон дешевый — картинно перебросил секиру из руки в руку. Ухмыльнулся…
Михаил повернулся и опрометью бросился бежать… Сначала — к юрте… затем резко изменил курс, и великан с воплями пронесся мимо. Впрочем, враг быстро оправился… Но Ратников-то уже со всех ног мчался к ельнику. И даже ничего не думал, он знал уже почти что наверняка, чем все закончится…
Так и случилось. Вылетевшая из-за деревьев стрела ударила незадачливого детинушку в глаз. Как белку.
— Дядя Миша-а-а-а!!! — кто-то закричал совсем рядом, радостно и звонко.
Ратников конечно же знал — кто. Обернулся:
— Ну, здравствуй, Тема. Как ты тут без нас?

Глава 15
Зима — весна 1246 года. Сарай — Дикое поле
ХАНСКИЙ КАРАВАН

Послушай, друг, мне уже надоело
Ездить по степи вперед-назад,
Чтобы мне вьюга щеки ела,
Ветер выхлестывал глаза.

Сергей Чекмарев.
Размышления на станции Карталы

Из-за леса, наметом, вынеслись всадники, числом примерно с полдюжины, и, поднимая копытами снег, бросились к обозу.
— Вах, вах! — забеспокоился старший обозник Мангыл-кули, человек уже пожилой, седобородый, опытный, но еще вполне крепкий и хваткий, каким и должен быть купец или главный приказчик. — Хаким, Вир, Азамат! Готовьте луки. Али, скачи к Трегляду за помощью. Пусть пришлет воинов, мало ли — их там много, этих разбойников. О, великий Тэнгри, видать, они совсем потеряли страх! Видано ли дело — на ханских дорогах беспредельничать? Скачи, скачи, Али! Эх, говорил же — быстрей надо двигаться, от главного каравана не отставать.
— Не надо никуда скакать, уважаемый Мангыл-кули. — Откинув рогожку, Ратников давно уже приподнялся в санях, внимательно всматриваясь в преследователей. — Это не разбойники.
— Не разбойники?
— Это мои друзья… Приехали попрощаться. Да ты сам-то не видишь, что ли? Кто там впереди скачет?
— Впереди? — старший обозник приложил руку ко лбу, защищая глаза от вышедшего из-за облака солнца. — Ой… похоже, дева! Шапка соболья, белый кафтан жемчугами искрится… Ха! Ак-ханум! Глазам своим не верю.
— Нет, уж ты поверь.
Спрыгнув с саней, Михаил встал посреди укатанного сотнями полозьев зимника и, скрестив на груди руки, ждал.
Ага! Вот они вынеслись… Юная госпожа, раскрасневшаяся от скачки, и с ней — Утчигин, Джангазак, Уриу. Молодец, вдовушка! Наконец-то сообразила, кому в ее кочевье стоит верить.
— Мисаиле… — Соскочив с седла, девушка чуть не упала, и Ратников поддержал ее со всей галантной прытью.
— Ак-ханум, милая…
— Почему ты со мной не простился? — Повелительница степей обиженно сверкнула глазами.
— Не хотел тебя беспокоить, благороднейшая госпожа. И… я же оставил записку!
Юная вдовушка вдруг улыбнулась:
— Я и без нее догадалась, куда ты подался. Не зря ведь про ханский караван выспрашивал.
— Всегда знал, что ты умная.
— Хочу предупредить — тебя ищут йисуты, — нахмурилась Ак-ханум. — Кашкаран-оглан, их князь, просто вне себя! Никогда не видела его таким несдержанным.
— Кашкаран-оглан, — негромко повторил Ратников. — Ну наконец-то узнал его имя. Что черниговский князь? Уехал?
— Ага, как же! Видала его вчера в орде — веселился с девицами. Да, еще ко мне опять приставал — просил продать Анфиску. А я не продам, раз девка сама не хочет!
— Остался, значит, в Орде… — молодой человек покачал головой и сплюнул. — Ну, дядя Миша! Смертушкой своею ты точно не помрешь.
А ведь уговаривал вчера весь вечер! Мол, пора тебе, князюшка, сваливать, не с этим караваном, так с ростовскими — те даже рады будут: слава Богу, хоть один конкурент от татар съехал. Вот вроде и неплохой человек этот князь, пусть даже и незадачливый, бестолковый. Пьяница — да, бабник — дальше ехать некуда, вот уж поистине — седина в бороду, бес — в ребро. Но ведь — смел, безрассуден даже — ишь, как тогда на выручку кинулся! Не побоялся никаких йисутов… И вместе с тем — интриган. Всех уже против себя восстановил: Бату, ханшу Баракчин-хатун, новгородцев, ростовских, углицких, посланцев Таракины и Гуюка… даже невольников — Анфискиных братцев. Уж они-то вполне серьезно похабника князя удавить обещались. Или оглоблей попотчевать.
Савва Корягин тоже остался — ну, этот-то никуда не денется — резидент как-никак. Да и не светился особо нигде — разве что в кочевье йисута. Ну, так там все быстро произошло, вряд ли запомнили, тем более — русского, которые для монголоидов все на одно лицо.
— О чем задумался? — тихо спросила Ак-ханум.
Ратников улыбнулся:
— Так…
— Очень надо уехать?
— Ты сама знаешь.
— Жаль. Не так-то и много у меня верных людей. Думаю, ты к себе, в Нов-го-род пробираться будешь. Но, пока весна, пока вода спадет… вот… — Степная княжна протянула Мише приятно звякнувший мешочек и небольшой кусочек пергамента с какими-то затейливыми письменами. — Ярлык тебе. В моем кочевье, как князя примут.
— Так там у тебя одни пастухи зиму коротают.
— Пусть так. Все равно — мало ли что? Ладно, пора мне… — Прищурив глаза, девушка птицей взлетела в седло, ожгла коня плетью…
— Ак-ханум! — закричал вослед Ратников. — Эй, эй, подожди же!
— Что-то забыл? — княжна повернулась в седле.
— Хотел сказать… — подбежав, Михаил взялся за стремя. — Ты… ты очень хорошая, Ак-ханум… и я рад, что тебя встретил.
Легкая улыбка тронула девичьи губы:
— Я тоже… рада…
Наклонившись, Ак-ханум с жаром поцеловала Мишу в губы… потом резко оторвалась, бросив коня вскачь… И на этот раз уже не оглядывалась.
Лишь Утчигин, Джангазак, Уриу — те помахали руками:
— Удачи тебе, брат!
— И вам всем — удачи.

Нагнав обоз, Ратников уселся на возу, рядом с проснувшимся Темой. Потрепал парнишку по волосам, улыбнулся:
— Ну что, Артем. Скоро будем дома.
— Она славная, — задумчиво произнес мальчик. — Красивая и добрая… а я поначалу думал — злая.
— Это ты про кого?
— Про Ак-ханум — про кого же? Дядь Миша, она тебе кто?
— Друг, — твердо заявил Ратников. — Очень хороший и надежный друг, каких в жизни, увы, случается мало. Если б не она…
— Я знаю… — Артем помолчал, кутаясь в подбитый волчьим мехом плащик, щурясь, посмотрел на солнце и, шмыгнув носом, спросил: — Дядя Миша, а мы, вообще, где?
— А как ты сам думаешь? — усмехнулся молодой человек.
Мальчишка вдруг сделался, как никогда, серьезным и понизил голос почти что до шепота:
— Думаю, мы — в прошлом. В самом настоящем далеком прошлом, не так?
— Так. Верно мыслишь, Шарапов.
— Я поначалу-то не сразу сообразил… ну, как от этих вырвался… море и море. Только вот делось все куда-то — пирс, лодки, забор. Я друзьям покричал… никого. И откуда-то появились всадники. Потом кочевье это… Мне Ак-ханум тогда еще казалась злой.
— Нет-нет, она очень добрая женщина.
— Какая она женщина? Совсем еще девчонка. У нас в старших отрядах такие… были.
— Ну, дальше, дальше рассказывай! — подбодрил Ратников. — Интересно послушать все же, тем более — пока время есть.
— А что дальше? — Тема пожал плечами. — Дальше меня с попутным караваном сюда, в город отправили. Вот тогда-то, в пути, я и просек — что к чему! Ни одного современного города, ни деревни, даже ни один самолет в небе не пролетел. Так ведь быть не может. Я чуть с ума не сошел. А когда Сарай-город увидел… В общем, страшно мне было. Но грустить не давали — все время работой загружали, как какого-нибудь раба… да я ведь и был раб! Покупали меня, продавали, в кости проигрывали… — Мальчик напрягся и покусал губу. — Правда, сильно не били, плетей не давали… А я ведь видел, как других… Как били, как убивали… И вот тогда — догадался. Хорошо, хоть работы было много, ночью едва на солому ляжешь — и тут же уснешь. Утром поднимут пинками — работай, давай. Ой, дядя Миша, чего я только не делал! И глину ногами месил, и кирпичи лепил, навоз таскал часто…
— Картинку все же успел нарисовать.
— Да, — Артем неожиданно улыбнулся. — Было как-то время. У ювелира Мефодия — тот еще гнус, хоть и русский! А я все время про тебя с Машей думал, про Пашку маленького… Грустно было, а иногда… Иногда надеялся. А когда весточку от тебя принесли…
— Это когда ты у йисутов оказался?
— У кого?
— Ну, в том кочевье, откуда мы тебя выручили.
— Да. Ой, дядя Миша, они же меня похитили, натуральный кинднеппинг… Но, сильно не били, кормили… руки только редко развязывали. Вот… — Артем показал на запястьях следы от сыромятных ремней… Дядь Миша… а это правда — Золотая Орда?
— Так ее здесь еще не называют.
— Я знаю. Говорят — улус Джучи, а русские купцы — «в татарах» — так называют. А город Сарай красивый, мне понравился. Куда больше нашего райцентра… Дядь Миша, а мы домой-то… сможем?
Ратников хохотнул:
— Ну раз я за тобой приехал — сможем.
— Все правильно, — радостно закивал мальчик. — Зря, наверное, и спрашивал. А мы домой только оттуда, с моря, можем вернуться?
— Именно так.
— Я ж понимаю — иначе б с чего нам ехать… туда ведь едем, к морю?
— Догадливый…
— Так ведь ты, дядя Миша, сам вчера говорил… А как ты узнал, что я здесь?
— Ну… из лагеря позвонили, сказали — пропал.
— Я так и подумал! И ты приехал, начал искать. Не один даже приехал, с дядей Васей, который Веселый Ганс — ты мне по телефону говорил, что его ждешь, помнишь?
— Помню, помню, — Михаил махнул рукой. — Расскажи-ка лучше, как ты здесь очутился?
Артем вздохнул:
— Я сам даже и не понял — как. Просто мы с друзьями, Вовкой и Русей — нас в лагере «мушкетерами» прозвали — любили на залив ходить, купаться, и как-то под вечер я задержался немного и там мальчишку одного встретили… странного. Он то ли из приюта сбежал, то ли еще откуда… не говорил почти, только дрожал мелко-мелко. Одет был в пижаму какую-то… Я ему шорты свои старые отдал и майку, котлеты с кашей носил. А пацан этот — его Кольшей зовут — на старой лодочной станции прятался. Я его уговаривал в лагерь пойти в милицию… Он дрожал только да глазами хлопал. Просил, чтобы я никому… я и поклялся. Он ведь только мне доверял. А потом я все ж и подумал, что сколько же так продолжаться-то может? С друзьями Кольшу познакомить решил, а там уж вместе мы его и уговорили бы, придумали бы что-нибудь… Я своим сказал, чтоб в отдалении, на косе, ждали, а сам пошел… Смотрю, а Кольша уже в заливе… ну, мелко там… я — к нему. Вдруг дядьки какие-то, схватили меня, стали топить… едва вырвался… А там уж и всадники. А дядьки эти куда-то делись… И Кольша. Там, у нас, остались? А я почему здесь?
— Всяко бывает, Тема.
— Я так и понял — какой-то природный катаклизм, типа хроноземлятрясения.
Ратников аж крякнул:
— Мудрено стал выражаться, Артем! Академиком будешь.
— Мне хотя бы до аспиранта… — мальчишка весело засмеялся и, обняв Михаила за шею, прошептал: — Дядь Миша, как здорово, что ты здесь… за мной! Теперь ведь все хорошо будет, правда?
Сглотнув подкативший к самому горлу ком, Михаил поспешно кивнул.

На ночлег остановились в степи, за небольшим перелеском — постоялого двора на столь большой караван не хватало. Раскинув походные юрты, разложили костры, да, наскоро перекусив, улеглись спать, выставив ночную сторожу.
Артем уснул сразу, а Ратников еще долго сидел в одиночестве у костра — думал. Это ведь он Теме сказал, что все хорошо будет, что скоро домой вернутся. Но для этого нужно еще было кое-что сделать. Браслетики отыскать — вот что! А то, что они здесь есть, в том молодой человек и не сомневался.
Новгородец Окунь Рыбаков (человек боярыни Ирины Мирошкиничны?), чертова медсестричка Алия, работорговец Эльчи-бей и его покойный (убитый за безалаберность?) приказчик — все одна шайка-лейка. Да еще — каким-то боком с ними йисутский князь. И они (кроме йисута, наверное) сейчас здесь, с караваном — не зря Окунь выспрашивал. Зима… многолюдный ханский обоз, отличная охрана — что еще нужно, чтобы добраться до нужного места безопасно, надежно и быстро? Другого столь удобного случая может не быть очень долго. А «товар» у людокрадов уже есть, медсестричкой проверенный. Интересно, что же они за тридевять земель пленников возят? Что, ближе в том же Диком поле найти не могли? Договорились бы с какой-нибудь шайкой — мало ли там всяких «бродников» — сброда? А может, и договаривались. Только Эльчибеевы люди быстро все прижали, подмяли торговлишку под себя — пришлось людокрадам с ними сотрудничать. Еще даже и лучше — «товар» надежнее выбрать можно. Только что ездить далеко, утомительно. Так, верно, не так уж часто ездят.
Впрочем, черт с ними. Думать надо, как Алию с Окунем вычислить. Браслетики-то наверняка у них, даже скорее всего — у медсестрички. И надо бы их обнаружить — и злодеев, и браслетики их, да так, чтобы самому не попасться. Слава Богу, хоть времени было навалом — караван-то по зимникам хоть и быстро шел, однако уж по крайней мере месяц в запасе был — точно.
Утром, когда тронулись в путь, Ратников выпросил (точнее сказать — арендовал за приемлемую сумму) у Мангыл-кули лошадь — немного развеяться, и, махну рукой Теме, быстро обогнал неспешно тащившийся обоз, сворачивая к воротам караван-сарая, еще даже не запертым после отъезда главного каравана.
— Эй, сарайщик! Вино некрепкое есть ли?
— Да выпили все, господин, — хозяин придорожной гостиницы (по совместительству — директор почтовой станции) — жизнерадостный узкоглазый толстяк в длинном ватном халате, выскочив во двор, поклонился.
— Так-таки и ничего не осталось? — спешившись, молодой человек подкинул на ладони сверкнувший на солнце дирхем. — А может, стоит к тебе заглянуть все-таки.
— Может… — облизнувшись, охотно кивнул сарайщик. — Заходи, уважаемый, поглядим… посмотрим, может, что-то и сыщется.
— Рад буду, коли сыщется, — ухмыльнувшись, Ратников уселся на баранью кошму близ очага и осмотрелся.
— Вот, господин, — толстяк все же отыскал небольшой кувшинчик, принес, улыбнулся. — Бери, так и быть — отдаю за три серебряшки.
— Давай — за две?
Ратников знал — здесь обязательно нужно было поторговаться, иначе не уважали бы, да и вообще — сочли бы весьма подозрительным типом.
— Давай, давай, любезнейший, соглашайся, вино твое и одного дирхема не стоит!
— А ты, уважаемый, попробуй, глотни!
Сарайщик проворно наполнил вином высокий бронзовый кубок и осклабился:
— Ну как?
— Да ничего, пить можно. Только кисловато малость.
— Какое кисловато? Вах!
— А еще кто-нибудь это вино у тебя покупал? Ну, может, женщина какая-нибудь заходила? Понимаешь, видел в караване одну… Красавица — ах! — Михаил сладострастно причмокнул губами и подмигнул. — Неужели не заходила, а?
Лукаво прищурившись, толстяк махнул рукой:
— Да была. Серебрях отвалила немало, да и меди… вона — полна миска-то.
Сарайщик хвастливо кивнул на стоявшее у очага глубокое медное блюдо, полное всякой денежной мелочи. Сказать по правде, Ратников давно уже поглядывал на это блюдечко, только вот не успел еще посмотреть денежки. А хотелось бы!
— Ой… — Ратников восхищенно поцокал языком. — Сколько у тебя тут всяких. Я и не видал-то таких никогда… Взглянуть можно?
— Гляди. Тут все одно — мелочь. Эти вон, даже не медные, а вообще, не поймешь какие.
«Не поймешь какие» молодой человек углядел сразу — пять рубликов, два, золотисто-медная десяточка…
— Женщина, говоришь, ими платила? А она одна была?
— Мужичонка с ней какой-то… то ли слуга, то ли… Бороденка реденька.
Понятно — Окунь.
— И давно они захаживали?
— С вчера еще… потом ушли, тут места не было. Верно, в лесочке, с обозниками своими, ночевали.
Йес!!!
Ратников вернулся к обозу в приподнятом настроении — все же он оказался прав в главном: людокрады (и браслетики) тоже двигались в Дикое поле с этим вот караваном. Ну, а как же еще?
— Ты что такой довольный, дядь Миша? — щурясь от солнышка, осведомился Артем.
— Винца вот прикупил задешево. На, выпей… Кружки-то под рогожкой достань… Молодец… Эй, эй… не такими глотками. Ишь, пристрастился!
— Да вино-то здесь, дядя Миша, не крепкое, на квас больше похоже или чай «липтон», только кислее.
— Ладно, пей уже.
Михаил и сам с удовольствием опростал кружечку, подумывая, как бы теперь достать людокрадов, для начала вызнать бы — в каком они обозе? Или едут своим?
Для того, прихватив кувшинчик, нагнал едущего впереди Мангыл-кули — тот по своей вере был то ли язычником, то христианином-несторианином — как та же Ак-ханум, то ли еще кем-то… Но вино пил, то Ратников знал точно.
— Доброе вино, — заценив, улыбнулся караванщик. — Где взял, уважаемый?
— В караван-сарай заглянул.
— А, вон зачем ты туда сворачивал. Что, неужто у Карима-ханзы еще осталось вино?
— Я заплатил щедро.
— Тогда понятно. Доброе вино, доброе.
— Мангыл-кули, уважаемый, а ты давно с караванами странствуешь?
— Хо-о! Да как себя помню.
— И всех-всех обозников знаешь?
— Старших обозов — всех.
— И что же — они все на постоялых дворах ночуют, в караван-сараях, а мы…
— Они — ханский караван, понял, уважаемый Мисаиле? Главные люди. А мы уж так — приспешники.
— Ну ты и скажешь тоже — приспешники! А ханский караван, стало быть — сам по себе? И чужаков туда не возьмут?
— Конечно, не возьмут. Одиночек. А кто со своим обозом, как вот мы, тех — пожалуйста. Только вот ночевать придется в сугробе, ну, да то ничего — быть бы живу! С ханским-то караваном безопасно — лихие людишки загодя по урочищам прячутся, дрожат, твари, трусливо хвосты поджав! Знают — хан шутить не будет, живо пошлет войско.
— Ха! Войско! Найдешь злодеев в степи, как же! Наищешься.
— Это только кажется, что степь безбрежна. И там все тропки-дорожки-становища, кому надо, известны. Не забалуешь, не спрячешься. Котян, кыпчакский князь, попытался — до сих пор в мадьярской стороне бегает… если жив еще. Не-е, мил человек, с караваном — оно безопаснее. Главное только не отставать, ждать не будут.
— А все обозники… ну, кто чужой… они главному караван-баши докладывают — кто такие, куда следуют?
— А как же! Не только доложат, но еще и поручителей позовут — кто б их тогда охранял? И начальнику караванской стражи еще уплатить надо, а уж он-то дотошный — все повыспросит.
— Значит, начальник стражи все про попутные обозы знает?
— Знает. Как не знать?
Ага… Михаил немного помолчал, полюбовался на открывшуюся впереди панораму какой-то широкой, искрящейся от снега и льда, реки (скорее всего — Дона) и, прищурив глаза, словно бы невзначай, поинтересовался:
— А мы так вот и поедем… Ни с кем из других обозов не встретимся?
— Отчего же не встретимся? Скоро на Азак повертка… там и снега-то почти нет — одна трава пожухлая. Обычно там — общее становище, праздник, дня на два, не меньше, ведь, считай, почти что весь путь пройден. Там уж дальше — кому куда — кто в Азак, кто в Феодоро, в Кафу, а кто и в степи. Те, кто в степь, обычно вместе сбиваются, так что уж ты ухом не вяль. Тебе, Мисаиле, далеко в степь-то?
— К самому морю.
— Ну, не так далеко — по побережью и пойдете.
— И много таких, кому в степь?
— Да хватает. Скоро весна — а в степи много кочевий, надо готовить к лету.
— Понятненько.
Ратников потер руки, соображая, как бы выследить людокрадов и, вместе с тем, не попасться им на глаза. Задачка та пока казалась не столь уж и трудной, но… всякое могло быть, всего ведь не предусмотришь никак.
А по всей степи уже веяли теплые весенние ветры, уже таял — где и был — снег, и тянулись к весеннему солнышку первый цветы и жесткие пахучие травы. Пахло горькой полынью, повсюду зажурчали ручьи… как-то очень быстро — вот вчера еще была изморозь, а сегодня… По траве так на санях и ехали — и неплохо, ходко, уже пару раз подъезжали вестники из других обозов, радостно сговариваясь насчет общего праздника.
— Чего это они все такие веселые, дядя Миша? — допытывался Тема. — Неужто — конец пути скоро?
— Скоро, скоро, Артем. Уже считай что приехали, совсем немного осталось.
— Вот здорово! Ну, наконец-то.
— А ты утомился, что ли?
— Да есть немного.
Слава Богу, парнишка не простудился, не заболел, хотя все время на воздухе — может, от того и не заболел, закалился? Грязный только был… ну это — все ничего, негде тут было помыться, разве что вываляться в сугробе. Ратников и сам чесался во всех местах и решил, как только представится такая возможность, устроить баньку. А что и нужно-то? Рогожка да камни. Ну и вода — само собой разумеется.

Праздника конечно же ждали все караванщики, ради этого принарядились, поставили возы кругом, образовав большую площадь — там и было ристалище для потешных схваток борцов, там и ели и пили, кто во что горазд: кто-то солонину да просо, а кто-то уже успел запромыслить дичину. Повсюду звучали шутки, смех, и дым от десятков костров стремительно уносился в чистое весеннее небо. Да-да, весеннее — Ратников и не заметил, как пришла весна. Как-то рано… на календаре, наверное, был еще февраль… а может, уже и март, и к апрелю ближе, Михаил как-то потерял счет времени — ни к чему было.
— Дядь Миша! Пойдем, борцов посмотрим!
— Ну, пойдем… только это. Тебя приодеть бы надо.
— Так и приоденусь.
Очень уж Ратникову не хотелось, чтоб Артема узнали. Да и не должны были бы — мало ли мальчишек в обозе? Разных там слуг, погонщиков. Гонимых на продажу рабов держали отдельно, всякий хозяин — в своем загоне, да под охраной, а как же! Праздник праздником, друзья друзьями, а все же нельзя никому доверять — первая заповедь торговца. Вот и опасались, выставляли надежную стражу.
Михаил походил по обозникам, подыскал одежку — у кого купил, у кого выменял, у кого так — за спасибо — взял. Принес, подмигнул Темке:
— А ну-ка, примерь. Вот эта вот шапочка — точно по тебе шита.
— Этот ужасный колпак? — захлопал глазами мальчишка. — Он же грязный да и велик… и вообще — кто его носил-то? Может, вшивый какой?
— Очень хорошая шапка — никто тебя в ней не узнает.
Артем опустил глаза:
— А что, дядя Миша… ты думаешь, могут узнать? И кто же это? Те монголы, что меня похитили? Но зачем им меня ловить?
— Много вопросов задаешь… — Молодой человек поморщился. — Не знаю я точно, кто тебя может узнать. Так, на всякий случай страхуюсь.
Слава Богу, на ристалище зрителей хватало, и Ратников с Артемом быстро затерялись в толпе. Всюду слышались шутки, смех да веселый посвист, которым зрители подбадривали атлетов.
— А ну, Ангичин-каны, покажи этому лысому!
— Кинь его, шаркни оземь!
— Захватом, захватом давай!
Покосившись на восторженно наблюдавшего за схваткой Тему, Михаил похлопал его по плечу:
— Ты тут посмотри пока, только никуда не уходи, ладно?
— Ладно. А ты куда?
— Пройдусь. Может, еще винишка вкусного куплю.
— Лучше уж тогда квасу.
— Ага, ставил бы тут его кто-нибудь, квас.
Выбравшись из толпы зрителей, Ратников зашагал к составленным в ряд возам, где было устроено нечто вроде харчевни. Вина там, правда, не подавали, зато предлагали арьку и еще какое-то подозрительное хмельное пойло, в котором Михаил по запаху опознал сброженную на скорую руку брагу.
— Эльчибеевы обозники не заходили? — взяв на пробу кружку, поинтересовался молодой человек у служки.
— Да были, как же! С женщиной какой-то заходили… красивая.
— С женщиной, говоришь? А где их возы-то?
— За орешником, у ручья где-то.
Ну, знамо, что у ручья — где ж еще-то? Все по бережкам и встали.
Хорошая оказалась водица в этом разлившемся весеннем ручье — холодная, свежая, чистая. Поднятая талым снегом муть давно уже спала, да и не так-то много его здесь и было — снега.
Напившись, Ратников зашагал вдоль ручья, натянув на лоб мохнатую, подбитую густым мехом, шапку, в которой его и сам черт не признал бы, не то что Алия или, скажем, Рыбаков Окунь. Впрочем, Алия самого черта стоила!

— Эльчибеевы? — смуглый слуга, яростно чистивший котелок мелким песочком, поднял глаза. — Во-он они там, дальше.
— На том берегу, что ли?
— На том.
Вот еще образовалась проблема — через ручей перебраться, не очень-то хотелось мочить ноги, да и холодновата водица — не май-месяц все-таки. А эти-то, эльчибеевские обозники, как на эту сторону перешли? Наверняка какой-нибудь мосточек сладили.
Недолго побродив вдоль ручья, молодой человек наткнулся на перекинутые слеги — оглобли. Узенько — но вполне можно пройти… Чу! Показалось вдруг, будто рядом, в орешнике, что-то тихонько хрустнуло. Словно бы кто-то шел позади осторожненько, да вот не повезло — наступил на хрупкий сучок.
Михаил нарочно наклонился, делая вид, что отмывает от грязи руки… и вдруг прямиком в свеженькой травке, чуть ли не под оглоблиной, что-то сверкнуло! Что-то перламутрово-розовое… раковина?
Ратников протянул руку…
Вот это да! Вот так находка! Кажется, эта штуковина называется пудреницей.
Да-да, именно так — розовато-кремовый порошочек — пудра, небольшое зеркальце, на перламутровой пластмассовой крышечке надпись — «Орифлейм»!
Алия обронила — больше просто некому. Все правильно — не удержала равновесия, едва в ручей не упав, замахала руками… А может и упала, кто знает?
Ратников тихонько засмеялся, во всех подробностях представив, как, поднимая тучу холодных брызг и ругаясь, падает в ручей медсестра. Как потом выбирается — вся мокрая, в грязи, как понуро бредет к костерку, снимает вымокшую одежку… А вот этого, пожалуй, не надо представлять — лишнее. Лучше посмотреть, кто это там в орешнике-то хрустел?
Перебравшись на тот берег, молодой человек сиганул в кусты бузины… и резко обернулся.
Нет! Никто за ним не шел, и в орешнике не таился. Показалось… Или, может, зверь какой… Да и просто — присел кто-то по большому и важному делу.
Вернувшись обратно к импровизированным мосткам, Миша осмотрел все вокруг уже куда более тщательно, однако ничего нового не заметил, да и одной пудренницы уже было достаточно, чтобы еще раз убедиться — он на верном пути.
Бросив находку на то же место — пущай хозяйка найдет, порадуется! — Михаил снова осмотрелся вокруг и задумался: стоило ли теперь идти к обозникам Эльчи-бея? Не покажется ли подозрительным Алие или тому же Окуню, если кто-то будет что-то выспрашивать, пусть даже и не про них?
А почему это должно показаться подозрительным? Они же не знают, что Михаил с Темой в этом вот караване, вообще про Ратникова не знают… то есть. Окунь, конечно, знает, но он — не Алия. Вот если бы та узнала. О, вот тогда бы возникли проблемы.
— Салам! — навстречу Мише, из-за кустов, за которыми виднелись возы, вышли сразу четверо молодых парней… настроенных весьма дружелюбно.
Улыбались, переглядывались…
— Салам, — так же, по-тюркски, поздоровался Ратников. — Вы лошадку тут поблизости не видали? Славная такая лошадка, пегая, Аулун звать.
— Не, не видали. Потерял, что ли?
— Да вот отпустил попастись.
— Там борцы-то что, борются уж?
— Давно!
— И харчевня открыта?
— А как же! Арька и бражица есть.
Весело переглянувшись, парни прибавили ходу.
Проводив их взглядом, Миша подошел к костру, поздоровался с людишками… ни Окуня, ни Алии видно не было, то ли ушли на праздник, то ли спали где-нибудь в кибитке. Ну, и черт с ними. Теперь уж ясно… И даже можно было сюда вообще не ходить, но уж раз пришел…
— Лошадку свою ищу… Не видели? Нет… Жаль. Хорошая такая лошадка. А ваши потом в Кафу? Ах, в степи… надо же… А наши — в Кафу. Я сам-то в Кафе никогда не был, интересно будет посмотреть. Правда, что там крепость каменная и стены с обоями… тьфу ты — с зубцами? Высоченные, говорите? Ой, погляжу. А вином там торгуют? Ай-ай… хорошо! И красивых рабынь по дешевке прикупить можно? Не по дешевке… жаль. Ладно, все равно — город. А вы, значит — в степи. А у моря будете? Что значит — не все. Ах, некоторые туда и свернут… ах, вон их юрта… Та, что ли, желтая? Не, не, мне не в степи, мне к морю не надо, я ж вам сказал уже — в Кафу еду, в Кафу.
Существовал, конечно, большой соблазн перерыть все эту желтую (точнее, крытую пожелтевшими от времени и грязи шкурами) юрту, но… Ратников вовсе не был профессиональным домушником, и спрятанные (наверняка — спрятанные, и весьма надежно!) браслеты просто-напросто рисковал не найти. Да и народу кругом роилось множество, и — вполне возможно — кто-то как раз и находился в юрте, хоть тот же Окунь. Не стоило ворошить раньше времени гадючье гнездо, тем более — с непредсказуемым результатом. Убедился, что на верном пути — и ходу!

Артем встретил Мишу с упреком:
— Ты что ничего не принес-то? Что, не торгуют?
— Вина — нет, — Ратников виновато развел руками. — А арьку ты пить не станешь.
— Не, арьку не стану — крепкая, и мочой пахнет.
— Сам ты моча! Ла-адно, не обижайся, скажи лучше — как тут?
— Здорово! Сначала-то просто боролись, а потом начали… Прям, как по телеку — бои без правил. Ух, как мутузились… Сейчас перерывчик, а потом уж опять будут, посмотрим!
— Ишь ты, любитель боя быков нашелся, — рассмеявшись, Миша потрепал парнишку по волосам… и строго нахмурил брови:
— Ты что шапку-то снял, а?
— Так жарко же, дядя Миша!
— Жарко ему… смотри, вот украдут второй раз — снова тебя спасать прикажешь?
Мальчишка округлил глаза:
— А что, правда, украсть могут?
— Правда, правда, не сомневайся!
— Ой, шутишь ты все, дядя Миша!
— Шучу? Ну да… ты вокруг-то глянь — чай, не веселые старты!
— Да-а… — Артем неожиданно скуксился и погрустнел. — Не веселые… Дядь Миша, когда мы уже дома-то будем, а?
— Теперь уж, думаю, совсем скоро. Еще немного потерпи, ладно?
— Да я ничего, — улыбнулся парнишка. — Я потерплю, дядь Миша… я сколько угодно могу терпеть, ты не думай…
— Да я и не думаю. Ну где там твои бойцы-то?

Они попрощались на развилке у одиноко стоящего дуба, неведомо как занесенного в оправлявшуюся от зимней спячки степь.
— Что ж, — прощаясь, усмехнулся Мангыл-кули. — Вам теперь поворачивать… а нам — прямо. Найдете свое кочевье-то?
— Да уж всяко!
— Смотрите… В степи всякого сброда полно, а вас всего двое.
— Трое! — Ратников со смехом выхватил из ножен тяжелую саблю, прихваченную в качестве трофея в кочевье йисутов. — И это — не считая верных коней.
Благодаря заботам красавицы Ак-ханум, лошадей у путников имелось две пары, все, как и положено, два коня — основных и два — заводных, вьючных. Впрочем, припасов было не так уж и много, но не так и долго оставалось идти.
— Езжайте все прямо, — напутствовал караванщик. — Во-он на ту гору, там свернете к скале, а за ней уже море. Увидите.
— Да уж, — усмехнулся Ратников. — Мимо не проедем. Спасибо тебе за все, уважаемый Мангыл-кули. Вот… прими, не побрезгуй.
Приняв несколько серебряных монет, караванщик с достоинством поклонился и, пожелав удачного пути, махнул рукой погонщикам. Заскрипели колеса… зашуршали по траве сани.
— А они добрые люди, — посмотрел вслед удаляющемуся обозу Артем. — Странно, но здесь таких много. Мне даже иногда кажется, что куда больше, чем у нас.
— Это потому что они более открытые, непосредственные, прямые.
— Скажешь тоже — прямые! И здесь, в общем-то, всякого народу хватает. Ой… дядь Миша! А я никогда не пробовал на лошади… Боюсь даже!
— Так садись ко мне за спину!
— Нет… Я лучше сам. Интересно же!
— Интересно ему… Шею только себе не сломай. Хотя… эта кобылка смирная. На вот сухарик — угости. Ее Луйка звать.
— Луйка, Луйка… — мальчик протянул лошади сухарь и засмеялся. — Ой, как она губами… щекотит.

Глава 16
Весна 1246 года. Дикое поле
ЖЕЛТАЯ ЮРТА

Теребя траву руками,
Всадник веки опустил…

Сергей Васильев.
Голубь моего детства

— Ну, и куда нам? — Артем кивнул на развилку у большого серого камня.
К морю — куда же еще-то? — вели сразу две тропы, утоптанные копытами коней и мулов. Одна сворачивала налево, змеясь средь невысоких кустарников, вторая тянулась вдоль неширокого ручья — похоже, что к заводи.
— Поедем вдоль ручейка, — подумав, решительно махнул рукой Ратников. — А там видно будет.
Путники неспешно проехали километра два, когда обнаружили кострище.
— А зола-то теплая… — спешившись, Михаил потрогал угли рукой.
— Дядь Миша! Смотри-ка — цепочка! Прямо вот тут, на кустах висела — видать, потерял кто-то… Можно, я ее себе оставлю? Ну, на память, а то ведь никто не поверит.
— Тебе и так никто не поверит, — хохотнув, Миша протянул руку. — Дай-ка взглянуть.
Цепочка, как цепочка… тоненькая, изящная… серебро… или мельхиор. И к ней — небольшой кулончик… со знаком зодиака и надписью — «Овен». Хорошо, хоть Тема не рассмотрел все четко — сразу бросился хвастаться.
Не надо бы, чтоб он это видел! Хватило парню волнений и так.
— Ой… — Кулон в ручей уронил… — Держи свою цепь, Тема!
— Так, может, поищем кулончик?
— Да черт с ним… я нырять не собираюсь и тебе не советую — холодно.
Артем передернул плечами:
— Уж это точно.
Ратников уселся рядом с кострищем и надолго задумался. Радовало, что шли они правильно, о чем красноречиво свидетельствовал кулон, но вот, что было делать дальше? Миша пока этого не знал, собираясь действовать по обстоятельствам, однако терять зря время явно не стоило — злодеи могли уйти в будущее в любой момент, может быть, даже сейчас, и тогда весь длинный путь оказался бы напрасным… Впрочем, нет. В случае неудачи со злодеями, нужно просто отыскать кочевье Ак-ханум, да и жить себе там, пристально наблюдая за побережьем — рано или поздно людокрады появятся вновь.
Да… можно и так. Но очень хотелось бы побыстрее. Тем более, и Теме обещано — скоро.
Что ж, нечего тут рассиживать! Хотя и тащить за собой ребенка тоже, наверное, не очень-то правильно. А куда же его девать? Оставить одного здесь или где-нибудь рядом — вряд ли это было бы безопаснее.
— Вставай, Артем, — молодой человек улыбнулся и весело подмигнул мальчишке. — Едем!
— Едем! — взобравшись в седло, радостно откликнулся Тема. — А куда, дядя Миша? Домой, да?
— Домой, — задумчиво кивнул Михаил. — Только не сразу.
Они поехали рядом — благо ширина тропы позволяла. Яркое южное солнце светило прямо в глаза, а по сторонам, в кустах, радостно щебетали птицы.
— Дядя Миша, я ведь не дурак, ты не думай, — повернув голову, тихо сказал Артем. — Все понимаю. Мы ведь ищем кого-то, да?
— Желтую юрту, — честно пояснил Ратников. — Полагаю, через нее наша дорога.
— Желтую? А разве такие бывают?
— Ну, не совсем желтую, но…
— Ой, дядя Миша! А там, впереди — море!!!
Море…
Оно открылось внезапно, выплеснулось из-за кустов пронзительной сверкающей синью, ударило по глазам отраженным солнечным блеском, шумнуло волной, оставив на черных прибрежных камнях грязно-белую пену прибоя. Море…
— Здорово как, дядя Миша! — Парнишка соскочил с лошади, разулся, побежал к воде…
— Эй, эй, не торопись, парень! — закричал ему вслед Михаил.
— Да поздно уже было, поздно — коварная волна, подкравшись, сбила мальчишку с ног, накрыла…
— Ой, здорово как! — отплевываясь, засмеялся Артем. — Только холодновато… ухх!!!
— Давай, давай, вылезай, хватит, — Ратников спрыгнул с лошади, заворчал. — Еще не хватало, чтоб кое-кто простуду подхватил или какой-нибудь там грипп.
— Грипп — он от вирусов бывает, дядь Миша.
— Зато воспаление легких — не от вирусов… Давай-ка, Темка, раздевайся да сушись… грейся на солнышке… хотя бы во-он на том камне, что за скалой. Там и ветра нет, кстати.
— Ага… Дядя Миш, а ты купаться будешь?
— Да, пожалуй, — молодой человек посмотрел в море и улыбнулся. — Раз уж с банькой не вышло — искупнусь.
— И я…
— Нет уж! Тебе хватит уже. Кому сказал — давай к камню!
Прогнав мальчика, Ратников быстро скинул одежду и решительно бросился в воду… И столь же решительно выскочил обратно — холод-то был — ухх! Все же пару раз нырнул, от грязи отскребся — и то хорошо, и то славно! Вшей да блох вывести… особую травку надо поискать, что им это купание?
Одевшись, Михаил привязал лошадей у камня, где уже загорал на солнце Артем.
— Пойду, травки поищу… от вшей.
— Ой, дядь Миша — давно пора, я уж весь исчесался! А ты хоть знаешь, какую травку-то брать?
— Поучи Машу щи варить… — Незлобиво буркнув, молодой человек направился к большому серому валуну, давненько уже присмотренному. На него и взобрался с разбега, глянул…
И с облегчением хмыкнул.
Ну, вон она, желтая юрта — метрах в двухстах, за мысом. Совсем рядом. Стоит себе и стоит, и людей вокруг что-то не видно. Неужто, ушли уже? Переправились? Так вот, сразу?
Миша обеспокоенно всмотрелся… Ага, вот лошади, привязаны к раскидистому кусту.
Вот еще дымящийся костерок, а чуть дальше — повозка. Сразу за ней — какие-то люди… отсюда не поймешь, кто — злодеи или пленники?
Ладно…
Соскочив с валуна, Ратников вернулся за лошадью.
— Что, нарвал уже травы, дядя Миша?
— Травы? А, нет ее там. В другое местечко съезжу… А ты, Артем, как услышишь чего, сразу в кусты прячься. Лошадок я во-он на том лужку стреножу — пускай попасутся, травку свежую пожуют.
— Дядь Миш… а ты долго?
— Как пойдет, Темка, как пойдет… Одежка-то как, высохла?
— Да почти уже.
— Как высохнет, сразу и одевай, да наготове будь — вдруг да срочно бежать придется.
— От кого бежать-то?
— Не от кого, а — куда.
— Ой, дядь Миша, неужто — домой скоро?
— Скоро, скоро… лежи. Я быстро.

Подумав, Ратников решил пробираться к юрте пешком — так оно выходило надежнее — и, стреножив лошадей на лугу, быстро зашагал вдоль моря. Не дойдя до становища шагов с полсотни, свернул к самшитовым зарослям, пусть и колючи, зато от чужих взглядом скрывают надежно.
Пополз, подобрался почти к самой юрте — слава богу, собак не было. Одни люди… Пятерых связанных пленников — подростков — стерег какой-то кривоногий черт в распахнутом малахае и мохнатой лисьей шапке. Черт сидел на корточках у костерка и что-то жарил, время от времени косясь на пленных и поигрывая сабелькой.
Юрта, кстати, находилась от него шагах в двадцати, у самого моря — иные особо наглые волны дотягивались до войлочных стен. Очень неудобно поставили, очень… Могли бы чуть выше — там и удобней, и суше… Могли бы. Но не поставили. А это значит… Значит — злодеям именно это место и нужно: в будущее уйти! Прямо отсюда. Та-ак…
Интересно, есть ли кто в юрте? Хорошо бы проверить…
Кривоногий страж бдительно охранял пленников, юрту же никто не стерег. Да и зачем — не унесут же ее? Ага… Вот стражник поднялся на ноги, лениво потянулся… и гулко закашлялся. Простудился, что ли? В таком-то малахае?
Подыскав подходящий камень, Ратников подкрался ближе, замахнулся… и замер! На веревочке, протянутой от юрты к росшим совсем рядом густым кустам жимолости, среди всего прочего добра сушились на солнышке… розовые женские трусики!
У Миши отпали последние сомнения, еще таившиеся где-то в глубине подсознания.
Подбросив на ладони камешек, молодой человек снова примерился… В этот момент полог юрты резко откинулся и на улице показались двое — Окунь Рыбаков и Алия… ну, кто же еще-то?
Над чем-то смеясь, они подошли к лошадям, отвязали.
— Эй, парень! — почему-то по-русски крикнула Алия стражнику. — Мы сейчас отъедем, присмотри за очагом в юрте.
Посмотрев на девушку, Окунь усмехнулся и повторил то же самое по-тюркски, после чего оба уселись в седла и неспешно поехали в степь.
Пора — решил для себя Ратников и, выбросив камень, рванул к юрте… Затаился, выбрал удобный момент… и вмиг оказался внутри кочевого жилища.
Под ногами мягко стелились кощмы, в обложенном круглым булыжником очаге теплились красные угли. Верхняя кошма юрты был откинута, и сверху валился столбом пыльный луч света.
Молодой человек усмехнулся: ну, прямо-таки все для удобства поиска! Теперь еще отыскать бы то, зачем явился. И где же людокрады могли спрятать браслеты? Да нигде! Зачем им вообще их прятать? Просто положили… вон, хоть в тот же сундук, куда же еще-то? Упав на колени, Ратников распахнул крышку… Жемчуг, золото… серебряное монисто… все не то, не то… А вот, кажется…
Что-то промелькнуло позади… какая-то смутная тень…
— Доллары ищете? — разорвал тишину язвительный женский голос. — Или, может быть, вам больше по душе евро?
Михаил дернулся было, но тут же застыл — грохнул по ушам выстрел, и пуля раскинула угли по сторонам.
Пистолет! У медсестрички был пистолет. Что ж… можно было предвидеть.
— Кинжал из-за пояса вынь… медленно, медленно… положи… теперь подними руки… Вяжите его, парни!
Ратников и предпринять ничего не успел — что уж тут предпримешь, не Рэмбо! — как руки его, заломив, туго связали арканом.
— Усадите его к очагу, — убрав пистолет, приказала Алия воинам… и откуда они тут только взялись-то? Ведь не было же никого! А вот теперь — с полдюжины! Дюжие, вооруженные саблями и кинжалами, парни. И это, не считая новгородца Окуня и кривоногого стража. Ах, вот зачем он кашлял — знак подавал! Что же, получается… а так и получается — здесь просто ловушка! А он, Ратников — дурачок. Ишь ты, прибежал, кинулся.
— Оставьте нас! — усевшись напротив, отрывисто бросила медсестра. — Господин Рыбаков, возьмите людей и тщательно осмотрите окрестности. Мальчишку… отрока привезете сюда. Живым!
— Сполним все, боярыня, — с усмешкой скосив глаза на пленника, низко поклонился Окунь.
— Ишь ты — боярыня! — мотнув головой, Ратников презрительно хмыкнул. — Ну, а я тогда — князь!
— Тогда уж — нойон, так вернее будет… Умника-то из себя не строй, Миша! — Алия расхохоталась и, вытащив из-за висевшего на поясе кошеля портсигар, с видимым наслаждением закурила.
— А ведь собиралась уже его выбросить… — выпустив дым, медсестра хищно улыбнулась. — Точнее сказать — подбросить… Чтоб ты все шел, шел… чтоб не сбился. Ну, что ты так сморишь? Да, денежки в караван-сарае я специально для тебя оставила, и пудреницу у ручья уронила, и кулон… Наверное, рад был, когда нашел? Ну и тут… чтоб уж точно тебя направить… портсигар пожалела, пришлось бельишком пожертвовать. Вот только ругаться не надо, ладно?
— Хорошо, — пленник угрюмо кивнул. — Что ты хочешь-то?
Женщина неожиданно расхохоталась:
— Да ничего! Вот, поверь мне — ни-че-го. Ничего мне от тебя не надо…
— Так, тогда…
— Но и в живых вас оставлять — причин нету. Знаешь, на всякий случай… больно уж ты пронырливый да прыткий.
— Убьешь? А Тему-то зачем?
— За компанию, — Алия улыбнулась. — Но вообще-то, может быть, вы еще долго проживете… не здесь.
— В клинике, — тут же догадался Ратников. — Значит, решили на органы нас пустить.
— Если подойдете… Должны, должны подойти. Мужик ты здоровый, Артем тоже не больной… кому-нибудь да подойдете. Что-нибудь — почки, роговицы, печенка…
Преступница явно издевалась, упиваясь своей удавшейся хитростью, властью.
— Нас будут искать, — затягивая разговор, предупредил пленник.
Женщина лениво выпустила дым кольцами:
— Пусть ищут. Пустое.
— Все там перевернут, на вашей чертовой базе!
— А ее все равно скоро менять. Как ты, может быть, догадался — дыры недолго на одном месте держатся. Год, два… и ищи другую.
— «Дыры», — тихо повторил Ратников. — Вот, значит, как вы это называете… Браслетики и «дыры»…
Снаружи послышался топот копыт.
— О! — медсестра стряхнул пепел в очаг. — А вот и мальчик.
Михаил вздрогнул, услышав — совсем рядом, за тонкой войлочной стеночкой — обиженный голос Артема:
— Да отпустите вы меня… Не толкайтесь! Я сам пойду, сам… Где дядя Миша? Уй…
— Ребенка-то отпустили б… хотя бы здесь, в кочевье. Что толку его убивать?
— Я же уже сказала — бизнес.
— Дядя Миша…
Оп! В юрту ворвались двое, с ходу ударили Алию, повалили лицом в очаг… Выпавший пистолет глухо стукнулся о булыжник. Женщина страшно закричала — видать, обожгла щеку. Преступницу подняли рывком, спеленали…
— Здравствуйте, Алия, — вежливо поздоровался Тема. — Все по-прежнему медсестрой трудитесь?
А чувство юмора у этого парня есть! Ратников ухмыльнулся, чувствуя, как кто-то чиркнул кинжалом по стягивающим его руки путам… Кто-то?
— Господи! Утчигин!!! Джангазак! Братцы! Вы как здесь-то? А Уриу где?
— Уриу снаружи. Нас Темир привел…
— Темир? Тема?
— Я просто за тобой пошел, дядя Миша… Ну, решил посмотреть… А тут и этих, знакомцев старых, встретил. Я-то их не узнал, зато они меня — враз.
Утчигин улыбнулся обычной своей невозмутимо-индейской улыбкой:
— Госпожа послала нас за тобой. Велела не высовываться, но, если что, помочь. Вот мы и…
— Ак-ханум?
— У нас одна госпожа, брат.
— Черт! Эх, парни, вовремя же вы явились, вовремя!
— Явились? А мы и не уходили никуда, всегда за тобой шли.
— Ладно… выйдите-ка на улочку, воздухом подышите…
— Может, прикажешь ее пытать, брат?
— Нет. Как-нибудь и сам справлюсь… Тема, тоже пройдись.
Дождавшись, когда все вышли, Ратников подобрал пистолет (увесистый, явно не женский ТТ, скорее всего — китайский) и с интересом взглянул на преступницу.
— Что смотришь? — та с вызовом сверкнула глазами. — Хочешь сказать — роли переменились?
— Именно так.
— Да нет, — Алия облизала пересохшие губы. — Не так. Убивать ты меня не станешь — воспитание не позволит. Потащишь с собой? Можно подумать, у тебя есть браслет?
— У тебя есть. Я знаю.
— А знаешь, так тогда поторгуемся!
— Нет, — Ратников быстро поднялся на ноги. — Сам я пытать тебя не буду… просто не умею — еще подохнешь раньше времени. Отдам парням… степные люди хитры на всякие нехорошие выдумки. А мы с Артемом пока прогуляемся, на море посмотрим… места здесь красивые.
— Сволочь!
— Кто бы говорил, — Михаил откинул полог и обернулся. — Ну, пока, не кашляй.
— Постой! Я согласна… я дам тебе браслет! Имей в виду, он у меня один.
— Врешь! Как же ты собралась переправлять пленных? «Мясо» — вы ведь их так называете? Между прочим, это — люди.
— Ой, вот только мораль мне читать не надо, ладно? За нами должны явиться… не знаю даже, когда… честно не знаю. Может быть, уже на той неделе, а может — летом. Как карта ляжет, мне главное — быть здесь с товаром.
— Зачем ты вообще в Орду… в татары ездила?
— А надо было. Дела кое-какие прояснить. Этот гад Эльчи-бей, видишь ли, совсем нас подмял — наши забили стрелку, перетереть, прояснить вопросы.
— Ну и как, перетерли успешно?
— Вполне.
— Значит, следующую «дыру» на Волге ожидаете? Где-то в районе Астрахани?
Вот тут Алия по-настоящему испугалась, дернулась:
— Откуда ты знаешь?
— Ты ж сама говорила — я пронырливый. Догадался. Иначе с чего бы тебе тысячи верст киселя хлебать? Кстати, поделись — откуда ты знаешь, где следующая «дыра» возникнет?
— Сказали.
— Кто?
— Есть люди. Не здесь.
— На той стороне, значит. Ладно, возьму тебя с собой, показывай, где браслеты. Или парням отдам. Позабавятся они с тобой, а потом продадут в рабство. Куда-нибудь за Иртыш. Или — в Кафу, там извращенцев много. Вот и выбирай. Думаю, уж лучше под следствием. Пойдешь на сотрудничество со следствием, много особенно не дадут, отсидишь свое — выйдешь. Наверняка и денежки уже где-то припрятаны… Ну, что ты так смотришь? Не прав? Прав. И ты это знаешь. И очень хорошо понимаешь — лучше три, пять, да хоть десять лет отсидеть — зато потом выйти, чем остаться здесь… не туристом, а навсегда. Навсегда! Подельники твои искать тебя не будут — оно им надо? Не так уж ты и нужна. Да и в деле, скорее всего, оказалась случайно… ведь так?
— Умный… Давай, зови мальчишку.
— Вот и молодец, вот и умница. Значит, вместе домой пойдем… Браслетик где?
— За юртой, у коновязи, в кусточках.
— Вот прямо так?!
— А чего стекло прятать?
Ратников вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. Подмигнув Артему, посмотрел на убитых вражеских воинов со стрелами в груди.
— Вах, Мисаиле!
— Уриу! Как ты, брат?
— Славно. Весна!
Действительно — весна, кто бы спорил? Свежая зеленая травка, молодая листва, небесная просинь… и море! И желтый песочек пляжа…
— Один ушел, — вытерев о траву окровавленную саблю, доложил Утчигин.
— Кривоногий? Тот, что стерег пленников?
— Нет. Окунь. Повезло… Кривоногий… стерег пленников? — парни озабоченно переглянулись. — Выходит, ушли двое.
— Черт с ними, — обнаружив в кустах у коновязи синенький стеклянный браслетик, Ратников тряхнул головой. — Не думаю, чтоб они осмелились напасть на кочевье. Ладно… Давайте прощаться, друзья!
— Ты уходишь? Вот прямо сейчас?
— Да. Мне нужно спешить, братцы. Сегодня с рыбаками до Кафы, а там…
— И что? — обиженно похлопал глазами Утчигин. — Даже у костерка напоследок не посидим, не попируем?
— Почему же не посидим? — Михаил задумчиво почесал бородку. — Сгоняйте-ка пока на охоту, парни!
— О! Это мы мигом. А с рабами что делать?
— Возьмите в кочевье… только не в рабы, в работники, слуги. И если кто-то из них захочет вернуться домой…
— Мы поняли тебя, брат. Не сомневайся, сделаем, как скажешь.
Вскочив на коней, воины Ак-ханум унеслись в степь. Проводив их взглядом, стоявший рядом Артем улыбнулся:
— Вот и славно все кончилось. Хорошо.
— Славно. Ну, что, пора и домой? Пошли, брат…
Юрта оказалась пустой! Хитрая Алия либо сумела таки развязаться, либо каким-то иным образом достала еще один, припрятанный где-то браслет… может, даже зубами…
Сука! Хитрая и коварная сука!
Ушла…
И браслет подсунула не тот, что нужно — не желтенький, а синий. Что ж… похоже, выбора не было.
— А где Алия? Ты что, ее…
— Ускользнула, зараза. И, знаешь, Артем, мы с тобой не сразу домой попадем… а через некоторое время.
— Да понимаю я все, не маленький!
— Та-ак… солнышко у нас где? — Ратников глянул на пыльный солнечный луч… — Ага. По моей команде бросимся строго на запад, во-он туда, к той стеночке. Раньше Алии будем! Готов?
— Угу.
— Ну, тогда пошли… Раз-два! — обняв Тему за плечи, Ратников сломал браслет…
Что-то свистнуло… Вылетевшая невесть откуда стрела пронзила мальчишке шею.

Глава 17
28 июня 1948 года. Колхоз «Рассвет» (побережье Азовского моря)
ЧЕЛОВЕК В СИНИХ ГАЛИФЕ

Ты теперь не похож на комбрига,
На тебе пиджачок «Москвошвей»…

Виссарион Саянов.
Шлем

Подняв тучу пыли, полуторка с потрепанной, недавно выкрашенной зеленой краской, кабиной и разбитым кузовом затормозила на просторной площади, неподалеку от двухэтажного здания, явного новодела, но с колоннами и фронтоном, посередине которого сверкал на солнышке белый гипсовый герб УССР.
— Ну все, приехали, — распахнув дверцу, высунулся из кабины шофер — скуластый чернявый парень в замасленной кепке. — Станция «Вылезай».
— Ну, спасибо, брат, — подхватив небольшой коричневый чемоданчик, из кузова выпрыгнул аккуратно подстриженный брюнет в застиранной гимнастерке с отпоротыми погонами и в синих диагоналевых галифе, которые обычно шили для штабных работников, но почти свободно продавали на любой толкучке.
Лет двадцати восьми, высокий, с приятным лицом и небольшими щегольскими усиками, парень был явно из тех, кто нравится женщинам, но почему-то не производил впечатление ловеласа. Может быть, потому, что карие, прищуренные от солнца глаза его смотрели необычно серьезно и строго.
— Это что у вас тут, райком, что ли? — одернув туго заправленную под широкий офицерский ремень гимнастерку, осведомился молодой человек у шофера.
— Скажешь тоже — райком! — в ответ рассмеялся тот. — Райком — в городе, а это — правление колхоза. Хороший у нас колхоз, рыболовецкий, «Рассвет» называется. Второй год переходящее красное знамя держим — про нас даже в «Правде» писали.
— Рад за вас, — брюнет еще больше прищурился — сильно уж яркое оказалось здесь солнце! — А что же ты меня сюда привез? Я ж не на работу устраиваться, я отдыхать приехал.
— А ты во-он туда пройдись, мимо газетного стенда. Там колхозный рынок — кто-нибудь тебе точно комнатенку сдаст, долго просто так не проходишь.
— Заметно, что приезжий?
— А то! Не жарко в сапогах-то?
— Зато красиво!
— Красиво — да, тут уж сказать нечего, — водитель расхохотался и, достав пачку «Беломора» протянул парню. — Закуривай.
— У меня и свои есть… но все равно — спасибо.
Шофер чиркнул спичкой, оба затянулись, с наслаждением глотая синий, евший глаза, дым.
— Хорошее курево, — мечтательно произнес брюнет. — На фронте, бывало, только о таком и мечтал.
— А ты где воевал-то, брат?
— На Третьем Белорусском. Царица полей — пехота.
— А я — в Карелии, у Мерецкова. Артиллерист.
— Ну, здорово еще разок, Бог войны!
— Здорово! Слышь, повезло тебе, что жив остался.
— Повезло. Ну, ранения, конечно, имею… — молодой фронтовик вдруг схватился за грудь и закашлялся.
— Эй, эй, — испугался шофер. — Ты чего? Ты чего это? Может, тебе и курить-то нельзя?
— Да, врачи запретили, — откашлявшись, парень улыбнулся и подмигнул. — Но уж очень хочется! Иногда не отказываю себе… А здесь у вас хорошо — солнышко! Не то что у нас, в Ленинграде — когда в поезд садился, такой дождяга полил!
— Нам бы ваши дождики, — забравшись в кабину, водила махнул рукой. — Ну, пока, ленинградец. Доброго отдыха.
Усмехнувшись, молодой человек подхватил в левую руку чемоданчик и неспешным шагом направился к колхозному рынку, на котором чем только не торговали! И свежевыращенной клубникой, и желтой черешней, редиской, укропом, луком, ну и конечно — рыбой: всякой, на любой кошелек и вкус. Свежей, соленой, копченой…
Заметив пивной ларек, парень в синих галифе не отказал себе в удовольствии — купил вяленой тараньки, взял на разлив кружечку, пристроился к круглому столику:
— Мужики, свободно у вас?
— Давай, давай, располагайся. Из каких мест к нам?
— Из Ленинграда.
— Ого! Как там город-то, стоит?
— Стоит, а что ж, — молодой человек с наслаждением отхлебнул пивко. — Вкусное тут у вас пиво. И недорогое — пять рублей всего.
— Недорогое? Ну, это кому как.
Невольные собутыльники незнакомца — сельские вислоусые «дядьки» в одинаковых соломенных шляпах — одновременно покачали головами и хитровато переглянулись.
— Да-а… пыво у нас хорошее. Меня Тарасом кличут, Тарасом Иванычем, а можно и просто — дядько Тарас, а это вон — кум мой, Левонтий.
— Очень приятно. Василий.
— И нам приятно, Вася. Ты что же, из отдыхающих? По профпутевке?
— Из отдыхающих, — согласно кивнул молодой человек. — Но без путевки. Знакомые сказывали — у вас тут можно комнату в частном секторе снять.
Дядьки переглянулись еще более радостно и разом сказали:
— Можно! Повезло тебе, Вася, что ты нас встретил.
— А что? Комнаты сдаете?
— Не мы. Но есть одна гарная тетка… Она тебе сдаст, недорого. У самого моря почти что. Ты насколько к нам-то?
— Так, до конца отпуска — на две недели точно.
— Тогда ты вот что, — забеспокоился дядько Тарас. — Вы тут пока пывко попейте с Левонтием, а я зараз. Поищу Глафиру… она тут, на базаре, клубникой торгует… Я зараз, швыдко.
Селянин вернулся быстро, не один, а с дебелой женщиной лет пятидесяти, в расписной украинской кофте, широченной юбке со складками и в тупоносеньких чоботах. Вероятно, это и была та самая Глафира.
— Комнату ищете, молодой человек? — Широкое добродушное лицо женщины при виде молодого человека озарилось самой искренней улыбкой. — Так я вам сдам. Дешево! Как не сдать такому гарному хлопцу! Вот, прямо сейчас и пойти можем. Покажу вам все, понравится — так и сговоримся. Как зовут-то? Василий? Меня можете тетей Глашей звать. Ну идем, идем, чего тут стоять-то? Пыво с этими можно долго пить.
— Мужики, — Василий подмигнул дядькам и, сбегав к ларьку, принес две пенные кружки. — За мое здоровье выпейте… Помогли все ж.
— О, це дило! — одновременно кивнув, селяне столь же дружно сдули душистую пену.

Тетка Глафира проживала в небольшом, но весьма уютном домике, как и у всех здесь — глинобитном, с дощатыми удобствами во дворе, где, кроме грядок с картошкой, помидорами и клубникой, еще росли абрикосы, вишни и сливы.
— Вот эта вот комнатка вам, Василий… не знаю, как по батюшке-то?
— Да ладно вам, тетя Глаша, чай не велик князь — и на «ты» можно.
— Ну и славно. Тогда располагайся — не буду мешать, побегу на рынок. Ничего, что окошко на улицу?
— Наоборот, хорошо даже.
— Ничего… тут у нас не шумно.
— Ой, тетя Глаша… подождите. Я с вами обратно до рынка пройдусь, прикуплю кой-чего.
— Если продукты какие — так у меня все свое, об этом не беспокойся. А водку лучше в сельмаге брать… да и то — горилка, чай, сыщется. Если хорошо попросить.
— Ой, попрошу, тетя Глаша! Ой, попрошу!
— Паспорт-то у тебя при себе, Василий?
— А как же!
— Так я вас у участкового сама зарегистрирую. Бабка его двоюродная, участкового нашего, Ондрейки, как раз напротив меня живет. Во-он дом ее. Соседка.
— Вот и славно будет, и славно, — выйдя на улицу, молодой человек обернулся, посмотрев на дом. — Ворошилова, 38. А большой у вас поселок!
— Три тысячи человек! — с гордостью подтвердила Глафира. — А с отдыхающими — и того больше. Две школы у нас.
— Да-а, — Василий согласно кивнул. — Много.
Потом взглянул на часы и, как-то виновато улыбнувшись, спросил:
— А ремонтная мастерская есть у вас? А то вот, встали.
— Хорошие у тебя часы. Небось, дорогие?
— Трофейные.
— А часовщик у нас есть, не думай. Сразу за правлением будка, там немного пройти — да увидишь.
— Вот и славно, тетя Глаша, вот и славно.
Первым делом молодой человек заглянул в будку часовщика, оказавшегося, вопреки всем общепринятым представлениям, не седым интеллигентного облика старичком-евреем, а молодым мосластым татарином с руками, что грабли.
— Часы чините?
— Ну, так написано же — «Ремонт часов», — оторвавшись от лежащего на столе брегета, резонно отозвался татарин. — Что хотите?
— Вот… — Василий быстро снял часы с руки. — Швейцарские… Отстают что-то.
Часовщик сдвинул со лба лупу:
— Так их хоть иногда чистить надобно. Оставляйте, почистим. Минуточку подождите, я оформлю квитанцию.
— А скажите, долго чистить будете?
— Завтра готово будет… может быть, даже сегодня к вечеру.
— Отлично! Только знаете… я, наверное, лично не смогу забрать — дела. Приятеля попрошу — зайдет. Естественно, оплачу все вперед…
— Платите. Вот, по квитанции. Паспорт давайте. Ага… Ганзеев Василий Николаевич, тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения… прописан… Ого! Из самого Ленинграда к нам?!
— Из самого.
— Места у нас тут хорошие. И рыба… Рыбы — завались. Значит, улица Ворошилова, дом тридцать восемь… у Глафиры, что ли, остановились?
— А вы ее знаете?
— Кто ж тетку Глашу не знает? Ладно… вот вам квитанция, приятелю своему передадите…
— Ой! Он такой безалаберный, приятель-то… запросто потерять может. Ну, ежели что, фамилию мою назовет… и прозвище школьное — «Капитан Грант».
— Это по кинофильму, что ль?
— По Жюль Верну.
Простившись с часовщиком, Василий уселся в тенечке, на лавочку, покурил, любуясь большими портретами передовиков и красиво оформленным политстендом, ярко критикующим «фашистскую клику Тито», после чего справился у прохожих, где «Сельмаг», выбросил окурок в урну и быстро зашагал к магазину, где приобрел парусиновые туфли за семьдесят пять рублей и за сто двадцать — легкие чесучевые брюки.
Вернувшись на Ворошилова, переоделся, потом сходил на пляж, выкупался, снова вернулся домой и, завалившись на софу, блаженно вытянул ноги. Закурил, выпуская дым в распахнутое настежь оконце, скептически улыбнулся, глянув на туфли и брюки:
— Еще пара-тройка подобных покупочек — и половину отпускных как корова языком.
— Василий! — вежливо постучала в дверь хозяйка. — Давай-ка ужинать, пора уж.
— Сейчас иду, тетя Глаша.
Вытащив из чемоданчика бутылку водки, молодой человек причесался перед висевшим на стенке зеркалом в черной дощатой раме и, надев свежую майку, явился к столу… где, окромя всей прочей снеди, уже поблескивал массивный тускло-зеленый штоф.
— Самогон? — ухмыльнулся Василий. — В смысле — горилка.
— Она, родная.
— Так, может, все-таки для начала водочки? За мой приезд.
— Можно и водочки, — тетка Глафира пододвинула стопки. — Ну, наливай… Эй, давненько такой не пила. Небось, дорогая?
— Шестьдесят целковых.
— Да уж… недешевая.
— Ну, будем, тетя Глаша!
— Будем.
Так вдвоем и просидели весь вечер, ели, пили, слушали радио, а больше — болтали. То есть болтала-то главным образом Глафира, а ее молодой постоялец слушал, время от времени задавая вопросики.
— Теть Глаша, а что это у вас там за забор, напротив песчаной косы? Профилакторий какой или что?
— А-а-а, вон ты про что! Профилакторий и есть. Но — закрытый. Для особенно крупных начальников, нам туда соваться заказано.
— Вон оно что! И из местных никто там не работает? Ну, в сторожах там, санитарках, медсестрах?
— Никто, Вася. Говорю же — союзного подчинения профилакторий. Охрана вся вооружена, никого постороннего и близко не пускают! И правильно, мало ли какой теракт? У нас ведь тут, в степях, кого только нету! Казаки-красновцы, что с немцами не успели уйти, крымские татары беглые — ну, кто выселяться не захотел, сбег.
— Да уж, да уж, — понятливо покивал молодой человек. — Вижу, у вас тут не забалуешь. Ну, тетя Глаша… на посошок, да спать? Темно уже, хоть глаз выколи.
— А тут всегда так, это ведь у вас, в Ленинграде, говорят, летом ночи белые.
Улыбнувшись, Василий отправился спать, а утром, проснувшись и наскоро перекусив свежим творогом, взял полотенце и сразу же отправился на пляж.
— Вася! — выглянув в окно, закричала тетка Глафира.
Постоялец замедлил шаг, оглянулся:
— Да, теть Глаша?
— Я ведь сегодня на рынок опять… Как явишься — ключ вон тут, за рукомойником будет, на гвоздике.
— Хорошо, тетя Глаша, найду.
Пляж еще был пустынным, не считая отправлявшихся за уловом рыбаков, и ленинградец, быстро выкупавшись, с удовольствием улегся на теплый песочек, любуясь колхозными баркасами под белыми парусами. Конечно, не особенно-то они были и грациозны, но все-таки — паруса, романтика! Еще б матюги убрать, да треск двигателей, да запах солярки… Ага, а вон мотобот проскользнул… красивый такой, и тоже с парусом — косым, как у шхуны. И на корме крупными белыми буквами — «Эспаньола». Ну, прямо «Остров сокровищ».

Молодой человек вернулся на Ворошилова к обеду и, уже подходя к дому, заметил сидевшего на лавочке человека в светло-сером костюме и белой, распахнутой на груди, сорочке. Крепенький такой мужичок с седыми висками и круглым, тщательно выбритым, лицом.
— Здравствуйте. Не подскажете, Глафира Петровна когда явится?
— Да скоро. Вы в дом-то заходите, подождите.
Взяв за рукомойником ключ, Василий снял навесной замок:
— Вот. Посидите пока на веранде. Может, кваску?
— Лучше уж водочки! — тщательно затворив за собой дверь, улыбнулся мужик. — Ладно, шучу. Ну, здравствуй, Василий!
— Здравия желаю, товарищ подполковник!
— Полковник уже… Да ты не журись и не вытягивайся… Дай-ка, хоть тебе обниму… Сколько ж мы не виделись-то? С фронта!
— С фронта… С мая сорок пятого… нет, с июня. Ну, Николай Иваныч… Эх!
Они обнялись, хлопая друг друга по плечам, как старые, давно не видевшиеся друзья…
— Ну, пойдем, Николай Иваныч, ко мне… Посидим, погутарим. Хозяйка моя, думаю, еще не скоро явится. А может, по стопке?
— Нет, — полковник резко тряхнул головой. — Нельзя мне сегодня — совещание в районе, у Первого. Да и разговор у нас пойдет очень и очень серьезный.
— Даже так?
— А ты думал, я тебе просто так из Питера выдернул? Спасибо, что не отказал, приехал…
— Николай Иваныч!
— Как там у вас, на Литейном, дела?
— Да как и у вас. Слухи ходят, милицию под себя подгребать собрались.
— Об этом и у нас говорят… Ладно, давай ближе к делу.
— Внимательно вас слушаю, товарищ полковник.
— Ой, достал уже… Ты-то по званию сейчас кто?
— Капитан.
— А что майора не дали? Ладно, у вас там свои кулики. Так вот, слушай… в общем, есть тут у нас одно заведение.
Василий усмехнулся:
— Профилакторий?
— Откуда знаешь?
— В поезде разговорился с одним. Да и тут кое-что расспросил, у тетки Глафиры.
— Ты поосторожней с расспросами-то, дело — серьезнее некуда. И, понимаешь, почти совсем не на кого опереться — пришлось вот тебя вызывать.
— Своих оперативников, значит, нет?
— Да, как грязи! — полковник неожиданно помрачнел. — Только верить никому нельзя… почти никому. Нет, есть, конечно, опытные, хорошие парни, но тех здесь знают уже, в прошлом году банду Азамата-татарина брали.
— Азамат-татарин?
— Да был тут такой фашистский прихвостень. Через него мы на некого Аслана вышли, тоже, похоже, из выселенных, но кто-то ему все документы выправил — не подкопаешься, тем более — покровителей высших имеет, но об этом позже. У Аслана этого суденышко имеется, как буксир оформлено, на самом деле — мотобот с парусным вооружением шхуны.
— Не его ль я сегодня видел? Часом, не «Эспаньола» называется?
— «Эспаньола»… Тут у нас картину в прошлом году крутили — «Остров сокровищ». Трофейную или нашу, уже и не вспомню… А я смотрю — наш пострел везде поспел! Ты, капитан, времени даром не теряешь. Ладно, продолжим. Мотобот этот давно уже был в кое-каких делишках замечен… а трогать не позволяли — чуешь, к чему клоню?
Василий молча кивнул.
— Так вот, — полковник вытащил портсигар, закурили. — А в начале мая я через своих людишек узнал, что два трупа на «Эспаньоле» этой чертовой появилось. Насквозь криминальные трупы… Аслан с Генкой Фасгеевым… Фосген кличка, так, блатата дешевая, но подвизался… видать, не поделили что-то.
— Так это прямое милиции дело! — ленинградец улыбнулся и стряхнул пепел. — Пусть уголовка и занимается.
— Я тоже так поначалу подумал, что чистой воды уголовщина, но… Знаешь, Аслан-то, как недавно выяснилось, был тесно с Азаматом связан. Теснейшим образом.
— Ясненько, — потер ладони Василий. — Не пойму пока только — при чем тут профилакторий?
— А вот сейчас поймешь! Мотобот этот, «Эспаньола» чертова, несколько раз переправлял в профилакторий людишек… очень странных людишек.
— Что за людишки?
— Не знаю, мой человек их мельком видел. Молодые, некоторые даже очень — подростки, дети, по-русски говорят так, что и не поймешь. Так вот, пару раз их в профилакторий доставили — прямо к их мосткам, к воротам, оттуда сразу же охранники вышли, людишек увели быстренько. А потом — опять таки мой человек видел, как ночью из профилактория на мотобот какие-то ящики тащили. Тяжелые. Смекаешь?
— Оружие!
— Именно! А молодежь эту непонятную в банду готовят. В профилактории промывают мозги… Целая шайка там. Окопались! Не устроили бы заваруху какую, вот чего боюсь-то.
— Так и доложил бы, Николай Иваныч!
— Доложил уже. Посмеялось надо мной начальство да рявкнуло — профилакторий не сметь трогать, не по Сеньке шапка! Мол, такие там люди лечатся, такое покровительство из самой Москвы. Туда ниточки тянутся. Да и местные… Сытиков Николай Николаевич — второй секретарь обкома — и тот…
— А сам… что? Абакумов?
— Виктор Семенович либо не знает, либо не хочет знать… Одна надежда — Огольцов. Знаешь ведь его?
— Сергея Иваныча? Он же теперь зам по общим вопросам.
— Вот-вот… с ним-то и удалось связаться, он и дал добро. Мол, узнаешь чего конкретно — тогда поддержу, действуй.
— Ну хоть так, — облегченно улыбнулся Василий. — Огольцов — поддержка серьезная.
— Да. Но только все знают, что с Абакумовым они не в друзьях. Ох, Сергей Иваныч… не слетел бы ты раньше времени.
— Товарищ полковник… а человек ваш, ну этот, о котором вы…
— Нет больше моего человека, Вася! — с горечью промолвил гость. — Неделю назад в море выловили. Со стрелой в груди — так-то!
— Со стрелой?!
— Точно — крымские татары это, прихвостни фашистские… Агент-то погибший мне не чужой был… племянник внучатый, Алешка… И я ж его сам… Думал, выполнит задание, потом звание, служба… Будет хоть на кого опереться. Ан не получилось. Ну что ты так смотришь, Василий? Черт с ним, давай, тащи свою водку.
Дальше уже продолжили за бутылкой, впрочем, недолго — полковник и в самом деле спешил, тем более, обещал еще раз заглянуть уже завтра.
— Примерно вот в это же время и загляну, ты жди, Вася.
— Дождусь, — улыбнулся Ганзеев. — Уж мы завсегда гостям рады.
— И я тебе кое-что интересное привезу… Тоже рад будешь.
— Так, может, мне того… — Капитан задержал гостя в дверях. — К мотоботу подходы прикинуть.
Николай Иваныч махнул рукой:
— Попробуй. Да и вообще, прикинь, что к чему. Только на рожон не лезь, и завтра мне все доложишь.

Ближе к вечеру, надев новые туфли и широкополое соломенное канотье, прикупленное здесь же, на местном рынке, Василий отправился на пляж, только не на общий и, упаси боже, не на санаторский, а чуть подальше — поближе к колхозным баркасам, к пирсу, около которого покачивался на мелкой волне мотобот с романтическим названием «Эспаньола».
На рожон, как и приказал полковник, не лез, в матросы или, там, в мотористы не набивался, просто наблюдал за корабликом… и за тем, кто к нему подходит. Никто так и не подошел, а на мотоботе явно чинили двигатель — меж каютой и люком в машинное отделение проворно летал какой-то по пояс голый парень с глуповатым лицом, затейливыми наколками и с шикарным чубом. То ключи какие-то приносил, то пиво…
Потом на палубу выбрался пожилой крепыш, крепко измазавшийся в машинном масле:
— Кешка, ветошь подай. И папиросы.
— А папиросы-то я откуда тебе возьму, Палыч? — изумился молодой вьюнош. — Ларьков тут нету.
— Так у тебя ж были.
— Так скурил все!
— Экий ты… Ну так стрельни у кого-нибудь, что рот-то раскрыл?
— Стрельни… Попробую.
Спрыгнув на причал, Кешка проворно побежал к берегу, к только что подошедшим пацанам-подросткам:
— Здорово, парни, курева дайте! О! Благодарю…

Уже начинало темнеть, и на пирсе зажглись огни, в свете которых из кормовой каморки-каюты вновь показался Кешка, только на этот раз — приодевшийся франтом: в тельнике и черных матросских клешах. Ну и чуб, само собой, был тщательно расчесан… правда, лицо от этого умнее не стало. Этакий сельский гопник.
— Че, Кеша, в клуб? — закричали подростки.
— В клуб. Раз уж там танцы. Эх, Одесса, жемчужина у моря-а-а… Пока, пацаны, не кашляйте!
Палыч, между прочим, не выходил, видать, решил заночевать сегодня на «Эспаньоле». В каюте зажегся иллюминатор. А вот юные купальщики явно засобирались по домам.
Ганзеев быстро оделся, забежал вперед и, надвинув на глаза шляпу, повернул подросткам навстречу.
— Здорово, пацанва. Кешку с буксира не видели? Ну, Кастетом его еще кличут.
— Не с буксира, а с мотобота. На танцах ищи, в клубе.
— В клубе? А я ведь его предупредить хотел… чтоб затихарился покуда. Ищут его в Приморске, говорят, кого-то порезал… или кастетом дал. Не насмерть, правда, но все ж…
— Это он может, — опасливо покосившись на Василия, парни тихонько засмеялись.
— Ну, ладно, не застал и не застал… В клуб уж не пойду, некогда… Нате вот, пацаны, закуривайте… Посидим малость… А ты чего папиросину не берешь? Мама заругает? Ох ты, господи, ути-пути… Ла-адно. Он, Кешка-то, все так же, вдвоем с Палычем. Не взяли помощника?
— Не-а, не взяли еще. Пока двигатель чинят, а за капитана — Палыч, хотя он, вообще-то, моторист да и судимый.
— Понятно. Значит, капитана ждут, шкипера?
— Да. Уж теперь кого назначат.
Василий блаженно затянулся: ясно теперь было — на мотобот ему соваться нечего, на шкипера насквозь сухопутный опер не тянул точно.
— Да-а… значит, капитана пришлют — втроем будут?
— Выходит, втроем. Да там и двоим-то делать нечего! Тоже еще — шхуна!
Кто-то из подростков презрительно засмеялся и сплюнул.
— Ладно, парни, бывайте, — махнув на прощание рукой, Ганзеев быстро свернул в первую же попавшуюся аллейку.
Переждал, пока стихнет вдалеке шумливый ребячий говор, вышел на главную улицу и не спеша зашагал к себе, наслаждаясь вечерней прохладой. Сладко пахло дынями и вишней, в кустах акации заливались-насвистывали соловьи, и по пыльной улицы — от правления и до сквера — под льющуюся откуда-то музыку прохаживались влюбленные парочки.
Чу! Музыка вдруг резко оборвалась, стихла… послышались жуткие крики… звуки ударов… ругань. Оп! Снова музыка…

На следующий день, с утра, капитан никуда не пошел — ждал Николая Иваныча. Полковник не обманул, явился, как обещал, даже еще раньше. Уверенно завернул во двор, стукнул в оконце:
— Василий, ты дома?
— Дома, Николай Иваныч. Заходите.
— Ага…
Войдя в комнату, полковник, к большому удивлению Ганзеева, поставил на стол… принесенный с собой патефон и стопку пластинок.
— Что так смотришь, Василий? Не, веселиться мы с тобою не будем… Ты, кто такой Тино Росси, знаешь?
— Нет, — несколько растерянно отозвался ленинградец. — А что, должен?
— Да уж не знаю, как и сказать, — хохотнул полковник. — А оркестр Гарри Роя слыхал?
— Не слыхал…
— И даже Глена Миллера ни разу не слушал?
— Ну уж этого-то… Кино смотрел, трофейное… как же его?
— «Серенада солнечной долины», — весело расхохотался гость. — Только это не трофейный фильм, а союзнический… ну, тогда был союзнический, пока не стал вот, откровенно вражеским. Ладно! Вот тебе пластинки, вот — список с краткими аннотациями. Разбирайся, запоминай, слушай. Радиолу, извини, не привез — тяжело уж больно тащить, да и дорогая. Обойдешься и патефоном. Как хозяйка уйдет, сразу же выставляй его на подоконник и жарь… ну, в смысле — крути пластинки.
— Хорошо, — справившись с собой, невозмутимо кивнул Василий. — Дни напролет буду патефон слушать. Только, может, поясните — это все к чему?
— А к тому, милый мой, что главврач профилактория — меломан!
— Ага… понятненько.
— Мало того — немец! У тебя как с немецким, не забыл?
— Да помню еще. А что еще про немца этого известно?
— Да почти ничего. Попал в плен, хотя в общем-то и не военный вовсе, в Дальлаге находился… оттуда и наш областной начальник, Сытиков, который… в общем, ты понял.
Капитан молча кивнул.
— Известно, что немец этот врач от Бога… Что без его слова ни одно дело в профилактории не решается. Филиппов ему большую волю дал. На этом мы и сыграем! И ты, Вася, в этой партитуре первой скрипкой будешь, усек?

Глава 18
30 июня 1948 года. Колхоз «Рассвет»
ЗООТЕХНИК ИЗ ХАБАРОВСКА

Всей перешедшей по наследству плотью,
Всем обликом, которым дорожу,
К широкому в плечах простонародью
Я от рождения принадлежу.

Евгений Винокуров.
Основа

Миша с Артемом с разбега повалились в крапиву, прямо в заросли, густые, ядреные, так, что некогда было осматриваться, пришлось выскочить на неширокую тропку со всей возможной скоростью.
— Ухх! — Ратников шумно перевел дух и посмотрел на Тему. — А ну-ка, повернись…
Кровь, конечно была, да, но, слава Богу, стрела лишь чиркнула, оцарапала шею.
— Ничего, — хохотнул Михаил. — До свадьбы заживет — жить будешь. Сейчас подорожник приложим… а вообще, хорошо бы йод. И прививку от столбняка сделать.
— Дядь Миша, не надо прививки, — жалобно попросил Артем. — Хоть я уколов и не боюсь, ты ж знаешь, но… все равно неприятно, когда тебя иглой колют. Может, мы скорее в лагерь пойдем? А потом — домой. Самолетом или на поезде.
— Для начала нам бы переодеться не худо, — с усмешкой пробормотал Ратников.
Мальчик охотно закивал:
— Да, да, не мешало бы! А то ходим, как лохи.
— Переодеться… — задумчиво повторил Миша. — И еще кое-что сделать.
Молодой человек внимательно смотрелся по сторонам — Алии, как он и предполагал, нигде видно не было. Никакой засады. Оно и понятно — ее еще просто здесь нет. Не зря же они с Темкой на закат бежали… Ратников и в прошлый раз точно так же вот уходил — с упреждением. А значит, Алия и ее подельник… подельники (если таковые имелись) здесь, в будущем, еще только появятся, правда — скоро, дня через два или через неделю — вряд ли Михаил с Артемом намного их опередили.
Да, и еще помнить надо, браслетик-то синенький, значит, здесь тридцать восьмой или тридцать девятый год — времечко во всех отношениях жуткое.
Может, зря они сюда рванули? Сидели бы себе в тринадцатом веке, ждали бы у моря погоды! Да еще стрелы бы в бока получили — запросто. Нет, все же хорошо, что ушли — просто и деваться уже некуда было. Вон, шея-то у Темки — подорожник приложили, а все равно кровоточит, царапина знатная. Йод бы, конечно, неплохо… Ладно, что тут стоять? Надо действовать!
— Погодь…
Осмотревшись, Ратников вновь нырнул в крапивные заросли и, вытащив отобранный у медсестрички ТТ, тщательно спрятал его у корней какого-то сильно разросшегося куста — жимолости или барбариса.
После чего, поеживаясь, выбрался на тропинку и, подмигнув Темке, ухмыльнулся:
— Ну что, брат? Пойдем.
— В лагерь?!
— Да нет, Темыч… пока только к морю.
— К морю? Вот здорово! Только… ой! Ты ж говорил — переодеться надо… А где ж мы тут переоденемся? И во что?
— Точно! — Михаил с силой хлопнул себя по лбу. — Как же я забыл. Ты ведь прав, Темыч, в таком виде мы далеко не уйдем… Вот что — раздевайся! Все с себя снимай, трусы только оставь — не потерял трусы-то?
— Да нет.
— И я, слава богу… Та-ак, давай-ка свои лохмотья…
Вся средневековая одежка — портки, рубахи, сапоги, пояс с ножичком и саблей, Темкин армячок и фасонистый голубой дэли Ратникова безжалостно полетели в заросли чертополоха и крапивы. Не в те, что у кустарников, а чуть дальше…
— Да-а, — почесав грудь, улыбнулся Миша. — Экие мы с тобой, Темка, лохматые! Прямо хиппи какие-то.
— Не, дядь Миша. Ты больше на цыгана похож. Особенно, когда был в халате.
— Ла-адно, — весело отозвался Ратников. — Посмотрим еще, кто из нас цыган… Да, Артем, помнишь, я предупреждал, что мы с тобой не сразу дома будем?
— Да помню, ведь не склерозник.
— Надо говорить — склеротик. Впрочем, это не важно, — молодой человек пригладил волосы рукой и посмотрел вдаль. — Уговор такой: ты, Темыч, ничему сейчас не удивляйся и, главное, удивление свое на людях не показывай, а, если чего не поймешь — лучше у меня спроси. Только так, незаметно.
— Понял, — кивнув, мальчик недоуменно хлопнул глазами и негромко спросил: — Дядь Миша, а мы сейчас-то куда идем?
— К морю, Артем, к морю. Любишь ведь купаться-то?
— Люблю!

Вода оказалась теплой, но песочек еще не нагрелся, солнышко-то едва-едва встало. По Мишиным прикидкам шел, наверное, восьмой час утра… или даже еще раньше — шесть, полседьмого…
Пробежавшись по воде, Артем, поднимая брызги, нырнул в набежавшую волну… вынырнув, обернулся:
— Ой, дядь Миша! Здорово! А тут у нас лето, что ли?
— Похоже, что так.
Ратников тоже нырнул и с удовольствием поплавал на мелководье. Эх, хорошо. Только… лето-то оно — лето. Но вот точно — не «у нас». Тридцать восьмой год, знаете ли… Да-да, тридцать восьмой, ведь там, в прошлый раз, именно в этот год и вывел синий браслетик.
Где-то неподалеку, за лесополосою, прозвучал горн, громко заиграло радио… репродуктор… И вскоре послушались звонкие ребячьи голоса, и на пляже показались пионеры в длинных сатиновых трусах, красных галстуках и панамках. Весело крича, ребята бросились к морю.
— Первый отряд! — на бегу надрывалась вожатая. — В воду без команды не заходить.
М-да… поглядев на строгую девушку, Ратников покачал головой — точно, тридцать восьмой.
— Дядь Миш, можно я с ребятами?
— Да ради бога, — Ратников пожал плечами. — Лишнего только не сболтни.
Артем повел плечом и прищурился:
— Так ведь даже если и сболтну — не поверят!
— Это уж точно. Ну, беги, беги… я пока полежу, нам еще тут долго… купаться.
Был, был у Ратникова кое-какой план… созрел вот в голове только что. Главное сейчас — выждать, затаиться, легализоваться, что ли. И потом уже приступать ко второму пункту — желтенькому браслетику. Именно он — ключ к дому. Где-то здесь у злодеев — главная база, с посещением которой затягивать явно не стоит — Алия ведь совсем скоро явится, шухер поднимет.
— Та-ак! Первый отря-я-ад! Быстро выходим все из воды… Я сказала — быстро, иначе больше по утрам купаться не будете. Мальчик, ты откуда такой нестриженый взялся? Не из лагеря? Тогда иди… Кадушкин, помолчи! Что значит, что он твой друг? Быстро же ты себе друзей находишь. А вдруг он не привитый? Кто за ваше здоровье отвечает? Правильно — я!
А ничего себе девушка эта вожатая. Повернув голову, заценил Михаил. Приятненькая такая девушка, с косами, пухленькая… умм! Только вот выражение лица… словно бы в собралась куда-нибудь в Анталью или даже в Париж, а ее в аэропорту за неоплаченный дорожный штраф тормознули.
— Так, все расселись, — водрузив на голову панамку, продолжала командовать вожатая: — Начинаем утреннюю политбеседу. Кто у нас сегодня ответственный? Ведь ты же, Кадушкин! Что молчишь-то? О фашистской клике Тито политбеседу приготовил? Ой, Кадушкин… только не говори, что забыл!
— Я… я забыл, Фрося… Ну, правда забыл… листочек, на котором написано. Он у меня там, в тумбочке, я сбегаю, ладно?
— Сиди уж. Эх, горе мое. А еще правофланговый отряд! Ладно, пошли… после обеда политчас проведем. Но уж ты смотри, Кадушкин, не подведи!
— Не подведу, честное пионерское! Фрося, а можно, мы прямо с коек по утрам в море бегать будем, не одеваясь?

Клика Тито… Ратников проводил взглядом уходящий отряд. А это уже не тридцать восьмой… тут концом сороковых попахивает. Хотя тридцать восьмой — сорок восьмой — для них с Темой никакой разницы. Что там, что сям: «Да здравствует наш великий Сталин», со всеми вытекающими отсюда последствиями, для беглецов — весьма напряженными.
— Дядь Миша, — Темка улегся рядом. — Я бы съел что-нибудь.
— Я бы тоже. Там во-он, у лодок — ларьки. Только закрыты еще… рано.
Мальчик вздохнул:
— Ну, подождем, когда откроются.
— Ага… только где еще денег взять? Да ладно, не переживай, Темыч, раздобудем на зуб что-нибудь. Нам еще тут долго валяться.
— Так ведь и здорово! — во все губы улыбнулся Артем. — Пляж, море… солнышко! И никаких вонючих монстров с мечами, со стрелами!
Ратников засмеялся:
— Да уж, и не говори — вот оно, счастье-то! Впрочем, монстры тут и свои имеются… И еще не известно, какие страшней.
— Дядь Миша, ты о чем сейчас?
— Так. Не бери в голову. М-м-м… нам с тобой подстричься не худо… хотя бы чуть-чуть.
— Что, прямо вот сейчас, здесь?
— Да хорошо бы… — Молодой человек задумчиво посмотрел на маячивший метрах в пятидесяти причал, от которого уже начали отправляться рыбацкие баркасы… а вот «Эспаньолы» видно не было… ну, не все же сразу-то! Появится еще «Эспаньола», не здесь, так у другого пирса.
— Темыч, ты б к рыбакам сбегал, спросил бы ножницы… вдруг да есть у кого-нибудь?
— Ножницы?!
— Ну да, скажи — мы отдадим быстро.
Мальчик вскочил на ноги… и замялся:
— Дядя Миша! Что-то я не помню, чтоб ты кого-то подстригал…
— Иди, иди… Не сомневайся — принесешь ножницы, обслужу в лучшем виде.
Артем управился быстро, через пару минут уже бежал обратно, с ножницами и большим куском белого хлеба с салом и зеленым луком…
— Дядя Миша, а меня за цыганенка приняли, хоть и не темный вовсе!
Ну, конечно, не темный. Белобрысый, точнее — соломенно-желтый… Или — золотисто-соломенный?
— Ну, давай, садись. Устраивайтесь поудобнее, уважаемый господин. Ну-с, как стричься будем?
— Мне мелирование и пирсинг!
— Че-го?!
— Точнее — пилинг.
Ратников улыбнулся — это хорошо, что мальчишка шутит… да и говорит смешно, грассирует, словно камешки во рту языком катает — «мелир-рование», «пир-рсинг».
— Ну, вот, — отхватив последний клок, Михаил с подозрением покосился на кровавую царапину на Темкиной худенькой шее. Вроде перестала кровоточить, но… Все же надо бы смазать йодом.
— Ой, дядя Миша!
— Ты чего смеешься-то? Не понравилось?
— Не в том дело. Просто теперь моя очередь издеваться! Ну-с, как стричься будем? Может быть, одеколоном попрыскать?
Обкарнались они конечно же кое-как, уж как сумели, но и это было хорошо — длинные волосы в сталинском СССР уж точно не носили, что в тридцатые, что в сороковые.
— Ты чего йод у рыбаков не спросил?
— Забыл, дядя Миша. Да и не кровит уже… только щиплет.
— Щиплет у него… не хватало еще заразу какую-нибудь подцепить. Оп-паньки… Глянь-ка, Тема, там, случайно, не волейбольную сетку натягивают?
— Где? — мальчик радостно обернулся. — Бежим, дядя Миша, играть!
Ратников быстро поднялся на ноги и ухмыльнулся:
— Ну, что ж, идем. Стой, стой… ножницы-то рыбакам отнеси!
Знатная оказалась игра, но Михаил в грязь лицом не ударил и вскоре уже заслужил нешуточное уважение и прозвище — бомбардир.
Ближе к обеду народу на пляже собралось порядочно — подтянулись и организованные отдыхающие, из санаториев, и — «дикие». Мужики — в длинных сатиновых трусах до колен, женщины — черный низ, белый верх, в смысле — белый лифчик, обычное белье, без всяких там ухищрений. Даже простенький закрытый купальник — как во-он у тех симпатичных девушек! — в это (и не только в это) время — большой дефицит, просто так не достанешь.
— Миша, наша подача!
— А ну-ка, покажи им, бомбардир!
— Давай, дядя Миша, давай! — перекрикивая всех прочих болельщиков, надрывался Артем. — Закрути!
Ввухх!!!
Свечкой взмыл в небо мячик — Ратников специально так вот и подал, чтоб хоть какой-то шанс у команды соперников был…
— Потеря подачи! — замахал руками судья — брюхастенький мужичок в сделанной из газеты кепке.
Кстати, неплохая кепочка. Михаил давно заценил — можно и лохмы прикрыть. Это вот сейчас, пока мокрые, волосы еще более-менее прилично выглядят, а когда высохнут?
— Счет — одиннадцать: два в пользу… сами видите, кого!
— Ура! Ура чемпионам!
— Мише-бомбардиру — ура!
— Ну, что, товарищи? Купаться?
— А пошли!
Отдыхающие — и болельщики, и игроки — стадом бросились в море.
— Эй, Бомбардир, погодь, — на бегу окликнул Мишу брюхастый. — Может, по пивку?
— А есть? — Ратников заинтересованно остановился.
И Темка — тоже. Склонил голову к плечу, левый глаз прищурил:
— Что, дядя Миша, пивко пить будешь?
— Буду, Темыч. Ежели, правда, угостят…
— Обижаешь, Бомбардир! У нас, кстати, тут и бутерброды.
— От бутербродов тоже не откажусь… Два давайте!
— С колбасой или с салом?
— Темыч, тебе сало или колбасу?
— Колбасу, конечно. Тьфу… сало! Брр…
— Темыч, а ты ножницы-то отнес.
— Отнес. И даже йод спросил — вон… — Парнишка повернулся, показал густо смазанную йодом царапину и пожаловался: — Еще больше щиплет.
— Терпи… Может, тебе и не купаться пока?
— Ага, не купаться… в такую жару я тут весь и потом изойду… шея так и так мокрой будет. Так лучше уж водичка.
— Водичка-то морская, соленая, а душа, между прочим, поблизости не наблюдается.
— Вот вам бутерброды… кушай, мальчик.
Артем не заставил упрашивать, умял с ходу — и с колбасой, и с салом. Потом довольно похлопал себя по животу и заявил:
— А попить? Пить очень хочется, дядь Миша.
— Бомбардир! Ничего, если мы пацаненку твоему пива нальем?
Ратников махнул рукой:
— А, наливайте. Со стакана не захмелеет. Пей, Темыч! Только Маше ничего не рассказывай.
— Не скажу… умм… Фу-у… горькое! Ладно, я побежал уже…
Вернув стакан, мальчишка унесся к морю.
Ратников и любители пивка — компания из трех мужичков: «судьи» и двух загорелых до черноты парней из Мишиной команды — уселись уже основательно, в тенечке, достали припрятанную в кустах трехлитровую банку с пивом, бутылочку водочки — а как же без нее-то? Потом разложили на газете закуску — вяленую тараньку, зеленый лучок, редисочку, нарезанное мелкими брусочками сало. Хлеб вот только был белый, черного, ржаного, здесь не пекли.
— Ты как, Миша? — брюхастый — звали его Иваном Афанасьевичем — щелкнул по бутылке ногтем.
— Да неудобно, — Ратников замялся было.
— Неудобно штаны через голову одевать… Давай, давай — это ж наш выигрыш.
— А, — догадался Михаил. — Так мы на нее играли! Ну, тогда другой разговор, тогда конечно, пиво без водки — деньги на ветер!
— Эх, хорошо сказал! — разливая водку, хохотнул Иван Афанасьевич. — Сразу видно — наш человек, не какая-нибудь там интеллигенция. Ну, за вашу победу, что ли?
Чокнулись и быстро выпили. Стаканов-то было два — пили по очереди: сперва Иван Афанасьевич с Михаилом, потом — парни, шахтеры с Кузбасса.
Потянувшись к закуске, Ратников вчитался в газету:

ПЕРВЫЙ ХЛЕБ — ГОСУДАРСТВУ
СТАЛИНГРАД, 28. Колхозы южных районов Сталинградской области, развернув массовую уборку урожая комбайнами, приступили к сдаче хлеба государству…
«Правда», № 181, от 29 июня 1948 года.

— Мужички, газета-то свежая?
— Вчерашняя.
Ага… значит, сегодня — тридцатое. Июнь сорок восьмого. Примерно этого Миша и ожидал.
— Ты что задумался-то, Михаил? Давай-ка, накатим.
— Ого! Товарищи шахтеры уже выпили?! Быстро!
— Да что тут пить-то?
— Ну… — Иван Афанасьевич сделал торжественное лицо. — За товарища Сталина!
Ратников ничего не сказал, опасаясь сморозить пошлость, просто выпил молча да, крякнув, похвалил:
— Хорошая водка.
— А какой же ей, милой, быть-то? — дружно рассмеялись парни.

Покончив с водочкой, сразу же приступили к пиву.
— Вот вы — с Кузбасса, — Михаил похрустел редиской. — Ты, Иван Афанасьевич, — из Челябинска. Это что же — вы со всего Союза здесь?
— Так по путевкам. Во-он, видишь у лодок мужика с шахматами? Тот вообще из Хабаровска. Даже дальше еще — зоотехник из зверосовхоза имени Бонивура.
— Из Хабаровска? — задумчиво пробормотал Ратников. — Ну-ну… И когда у вас отдых заканчивается?
— Да послезавтра уже по домам.
— Жаль. Только ведь познакомились… Надо же — из самого Хабаровска!
— Дальше еще! Говорят тебе — зверосовхоз. Да он не один, с сыном приехал маленьким, но без жены. Насчет жены мы и не спрашивали.
Быстренько допив пиво, мужики, как и следовало ожидать, принялись гоношиться на продолжение банкета, от чего Михаил поспешно уклонился:
— Не, мужики. Мне еще вечером супругу встречать.
— А, ну раз такое дело… Не повезло тебе, Миша!
— И не говорите.
— Ну, бывай тогда… мы сейчас в магазин, а потом-потом осядем где-нибудь.
Простившись с собутыльниками, Михаил живенько выкупался и, выбравшись обратно на пляж, подошел к шахматисту.
— Сыграем партеечку?
— Охотно! — Зоотехник, лысоватый мужик, немолодой уже, но кряжистый и мосластый, проворно расставил фигуры и, зажав в кулаках две пешки, с улыбкой взглянул на Ратникова.
— Левый, — кивнул Михаил.
Зоотехник разжал кулак…
Мише выпало играть черными, да ему было все равно — конечно, не Остап Бендер, в шахматы не второй раз в жизни играл, но… все ж не очень-то жаловал это дело, больше предпочитал карты — преферанс там, кинга, покер. Вчетвером-то куда веселее играть, чем харя на харю.
Первую партию Ратников, к стыду своему, проиграл быстро и, можно даже сказать, стремительно, вторую… во второй ему уже помогал Артем. Подбежал ближе, шептал, советовал. Рядом болтался еще какой-то мальчик, совсем уж маленький — лет восьми. Стриженный почти под ноль, лопоухий, крепенький… Зоотехника сынишка, кто же еще?
— Ленька мой, — улыбаясь, кивнул отдыхающий. — Хорошо, что я его с собой взял.
— Дядь Миша… а можно я сыграю? — неожиданно предложил Артем.
— Играй, — с готовностью согласился Ратников. — Ой. Мы же с вами и не познакомились… неудобно как-то. Ратников, Михаил Сергеевич, инженер из Ленинграда. А это — Артем.
— Неужели из Ленинграда? У меня ж оттуда жена — бывшая… — Вспомнив о супруге, зоотехник сразу поник, свесив плечи. Впрочем, тут же встрепенулся, протянул руку:
— Собольков, Виталий Андреевич. Зоотехник.
— Издалека сюда?
— Из дальневосточной тайги… Что вы так смотрите? — Виталий Андреевич неожиданно рассмеялся. — Хабаровский край — самая что ни на есть тайга. Джунгли! Эх, и места там у нас…
— А вы в колхозе каком-нибудь трудитесь?
— Зверосовхоз у нас… раньше артель была. Зверосовхоз имени Сергея Лазо, может, слышали? Про нас и в центральной прессе писали — план четвертой пятилетки за три года и восемь месяцев выполнили.
— У вас там райцентр?
— Село Первомайское, старинное, еще, говорят, при Хабарове или Пояркове появилось. Ой!
— Мат вам, Виталий Андреевич! — лукаво прищурился Артем.
— Ну все… — Зоотехник с видимым сожалением посмотрел на часы. — Эй, Ленька… уходим. — Пообедаем, да собираться пора… Завтра уже и поедем. Сначала до Токмака, оттуда поездом — до Запорожья, а там — через Москву — домой.
— Целое путешествие у вас получается. Не слишком утомительно?
— Ничего. Зато всю страну посмотрим.
Простившись с зоотехником и его сынишкой, Михаил со всей серьезностью посмотрел на Артема:
— Слышь, Темыч… Тут вот какое дело. Теперь ты — Ленькой будешь. А я — Виталием Аркадьевичем.
— Дядя Миша…
— Я вон тут газетку прихватил — глянь на дату.
— Двадцать девятое июня… тысяча девятьсот сорок восьмого года!
— Вчерашняя. Теперь все усек?
— А-а-а! То-то я и смотрю — не так все… Понял, дядя Миша! Не подведу. Так ты об этом и предупреждал, когда сказал, что не сразу дома будем?
— Догадливый ты у нас, Темка!
— И что мы теперь будем делать?
— Какое-то время придется здесь пожить… дня три, может, неделю…
— Так можно тут, на пляже! Или дачку какую-нибудь снять…
— А деньги?
— Ой, правда… у нас ведь даже одежды нету. Придется чью-нибудь украсть! Некрасиво, конечно…
Ратников вздохнул:
— Не те времена, Темыч, чтоб на пляже жить или, тем паче, красть. Живо вычислят, или кто-нибудь донесет… не сомневайся. Очень уж сильно мы на других непохожи… слишком уж подозрительны. Ну, допустим, украдем одежку, может, и с деньгами так же повезет — и что? На лавочке не заночуешь, а комнату снять — на это деньги нужны приличные… Да и донесут, сразу же донесут участковому, те же соседи.
— И что же делать, чтобы не донесли? — похлопал глазами Артем.
— Самим к участковому явиться.
— Самим? Что, прямо так и пойдем, в трусах?
— Так и пойдем. Ты кепки из газет не умеешь делать?
— Не…
— И я не умею. Тогда вон, попроси тех ребят.

Примерно через час беглецы — полуголые, в газетных кепках — уже подошли к правлению колхоза «Рассвет», поднялись по крыльцу, вызывая законное недоумение конторских служащих.
— Милиция тут у вас где? — предупреждая возможные осложнения, громко поинтересовался Ратников.
— Милиция? А, вы к участковому, наверное… Вон туда проходите по коридору, если нету, так подождите. Он сегодня точно должен быть.
Остановившись перед обитой коричневым дермантином дверью с табличкой «Участковый уполномоченный Карась А. В.», Ратников немного подумал и решительно дернул ручку…
— Разрешите войти?
— Минутку… — Сидевший за столом чернявый, примерно одного с Михаилом возраста, мужик в синей майке «Динамо» поспешно махнул рукой. — За дверью обождите, товарищ. Я позову.
— Позовут, — пожав плечами, Ратников уселся рядом с Артемом на выкрашенную серой густотертой краской скамейку.
Дверь тут же открылась:
— Заходите товарищ… товарищи…
Уже успевший натянуть темно-синий, с серебристыми лейтенантскими погонами, китель, участковый, казалось, ничуть не удивился экстравагантному виду посетителей.
— Вот, на стулья присаживайтесь… Что? На пляже обнесли? Не первый случай.
— О-ох, — Ратников тяжело вздохнул. — Стыд-то, стыд-то какой!
— Говорю же, не вы первые. Как сезон — так начинается. Вроде и всех пересажали уже, ан нет…
— И главное, документы, деньги… вместе с одеждою все унесли! А мы ведь только сегодня приехали… и вот, нате вам, такая оказия!
Участковый махнул рукой:
— Да не переживайте вы так, дорогой товарищ, чай не в какой-нибудь Америке живем — вот там бы точно пропали, а здесь поможем, чем сможем. Сейчас с вас объяснение возьму… Вы, вообще, издалека к нам?
— Хабаровский край.
— У-у-у-у!!! Эт вы попа-а-али! Да ладно, сказал же — не переживайте.
— Зверосовхоз там у нас… имени Бони… имени Сергея Лазо.
— Знаю такой! Не первый раз уж от вас приезжают… обычно по профпутевкам.
— Ну а мы с сынишкой решили — диким так сказать, образом.
— Ай-ай-ай, товарищи! — милиционер шутливо погрозил пальцем. — Решили частный сектор кормить? Вот и покормили. Что же вы за вещичками-то своими не следили?
— Не болтай по телефону, болтун — находка для шпиона, — глянув на висевший над сейфом плакат, шепотом прочитал Артем.
— А? Ты чего шепчешь-то, хлопец? Ладно, давайте все по порядку. Сначала — с вас… Имя, фамилия, отчество и все такое прочее.
— Виталий Андреевич Собольков, зоотехник…
Ратников хорошо себе представлял, что дальше будет — пошлют телеграфный запрос в Хабаровский край… Там с паспортным столом сверятся, подтвердят — да, мол, есть такой гражданин, потом, может быть, в зверосовхоз позвонят — там тоже скажут, уехал, мол, товарищ Собольков в отпуск к Азовскому морю… и вот еще не вернулся. Пока то да се — время пройдет немалое. А за это время Ратников сильно надеялся отсюда убраться.
Можно, конечно, что-нибудь и получше было придумать, но… как сложилось, так и сложилось, чего уж теперь? Тем более участковый-то, кажется, мужик правильный.
— Ну вот… — лейтенант протянул исписанный мелким убористым почерком лист. — Прочтите, напишите — «с моих слов записано верно, мною прочитано», поставьте подпись. Все! Будем искать… Вы, верно, голодные?
Позвенев связкой ключей, участковый порылся в сейфе:
— Вот вам два талона… в колхозной столовой пообедаете… она в этом же здании, только с другой стороны вход. Ой… Как же туда пойдете-то, этакими индейцами? — милиционер ненадолго задумался и махнул рукой. — Ладно, до тетки моей прокатимся двоюродной. Муж ее, дядя Слава, на фронте, под Сталинградом, погиб. Хороший был мужик. Так вот — там насчет одежки сообразим, подберем что-нибудь. На вас — точно найдем, а вот насчет пацана — не уверен. Ха! Да какая пацану летом одежда? Трусы да тюбетейка, чтоб голову не напекло. Ну, что? Поехали?
Быстро заперев сейф, участковый водрузил на голову фуражку с синим околышем и, прихватив с собой полевую сумку, махнул рукой:
— Пошли. У меня тут мотоцикл рядом.

Протарахтев на мощном трофейном «БМВ» почти через весь город, вся честная компания высадилась напротив сильно покосившегося палисадника с маячившей за деревьями хатой.
— Вот здесь тетка моя и живет, — открывая калитку, с улыбкой пояснил лейтенант. — Зовут Степанида Лукьяновна. Вы не пугайтесь — она с виду только суровая, а так — золотой человек.
— Улица Ворошилова, тридцать семь, — прочитал табличку Тема.
— Ондре-эй! — послышался утробный голос из летней кухни. — Ты кого это привел?
— Людей, тетушка Степанида.
— Я вижу, что не собак. Что за люди-то?
— Объясню… Слышишь, им бы одежку какую-никакую старенькую. Ты ж от дяди Славы не всю продала?
— Хорошую — всю, сам знаешь, какое время было.
Показавшаяся из кухни Степанида Лукьяновна — высоченная, тощая, с изможденным, со впалыми щеками, лицом и крючковатым носом — сильно напоминала Бабу-ягу. Артем даже спрятался за широкую спину Ратникова.
— Не прячься, не прячься, — сурово погрозила ему старуха. — Смотри, абрикосы с деревьев не вздумай рвать… вон, с земли бери, ладно. Ондрей, ты мне когда забор-то поправишь? Да в сарае надо крыши покрыть — ить осень скоро.
— Так июль же еще не начался! Да сделаю, сделаю, тетя Степанида, перекрою тебе крышу… ну, вот как только время посвободнее будет.
— Крышу и я могу перекрыть, — бросив быстрый взгляд на сарай, негромко промолвил Ратников.
— Чего-чего? — тетка Степанида среагировала тут же. — А ты умеешь ли?
— Я ж на все руки мастер — и столяр, и плотник, — с ходу заверил молодой человек. — Если и хотите, и забор вам новый поставлю… только материалы нужны.
— А за материалами дело не станет! — обрадованно откликнулся участковый. — Ты, тетя Степанида, иди пока… одежку-то поищи… а мы тут погутарим малость.

Утро следующего дня, солнечным и жарким, Ратников проснулся рано и, сполоснувшись во дворе под рукомойником, тщательно осмотрел фронт работ — и забор, и сарай.
Тетка Степанида уже растапливала кухню — у нее со вчерашнего дня и остановились, так и порешив — Ратников (ну и по вечерам — участковый Андрей Карась) занимается ремонтом, а Степанида Лукьяновна их с Артемом кормит и поит. Да, еще и жилье сдала — тот самый сарайчик…
Вчера по этому поводу Михаил с Андреем даже тяпнули горилки, немного, так, за знакомство да за ремонт. Уходя, участковый протянул Ратникову полсотни — «на гвозди, да пива себе… ну и так, пацану — по мелочи».
— Что, Виталий, так рано поднялся-то? — выглянула с кухни хозяйка.
— Да, думаю, огляжусь тут.
— Ну, оглядывайся. К завтраку только ребятенка своего разбуди.
— Разбужу. Степанида Лукьяновна, а рынок тут далеко?
— Да не очень. Покажу — сходишь. Ты меня по отечеству-то не зови, говори просто — тетка Степанида… А рубаха-то на тебе хорошо сидит! И галифе… прям — генерал вылитый. Этот… Деголь иностранный.
Миша засмеялся:
— Скажете тоже — де Голль!
Рубашка, конечно, была старенькая, еще довоенная, но чистая, светло-голубая, а чтоб заплатки на локтях видны не были — Ратников рукава закатал. Защитного цвета брюки-галифе, конечно, к рубашке не очень-то шли… как, впрочем, и к коричневым босоножкам. Ну, тут уж не до жиру — что дали, то и взяли. Для Темки вон, вообще, тетка Степанида по соседям бегала — принесла выгоревшую майку да черные сатиновые трусы, они Артему ниже колен были. Даже панамку — и ту справили, вот только с обувью пока обломались. А с другой стороны — зачем нормальному советскому пацану летом обувь? И так, босиком побегает, чай не барчук какой.
Кстати, пора бы его будить уже.
Миша заглянул в сараюху:
— Эй, хватит дрыхнуть! Вставайте, корнет, нас ждут великие дела.

Позавтракав вареными яйцами (тетка Степанида держала кур), Ратников с Темой собрались на рынок.
— Во-он там, у старой водокачки, свернете, — напутствовала от калитки хозяйка. — Там здание будет кирпичное, красное — рыбозавод, так от него налево, а дальше спросите. Гвозди лучше на рынке купите, в сельмаге дорого.
Из дома напротив вдруг полилась музыка — кто-то выставил на подоконник патефон.
— А кукарач-ча, а кукарач-ча…
— Стремный какой плейер! — полюбопытничав, заценил Тема.
— Ты по чужим-то окнам взглядом не шарь — нехорошо это.
— Да ла-адно!

На колхозном рынке, несмотря на довольно-таки ранний, по Мишиным понятиям, час, народу было немало — покупатели, торговцы съестным, барахольщики… к последним Ратников и направился — поискать гвозди, да и так, глянуть хоть одним глазком — чем тут торгуют? А посмотреть было на что: чего тут только не продавали! В общем-то, конечно, дрянь: старые почерневшие самовары, кривоватые велосипедные колеса, какие-то жуткого вида штаны, старые галоши и даже — валенки, вот их-то Михаил никак не ожидал увидеть. Ухмыльнулся, скосив глаза на Артема:
— Может, валенки тебе купить?
— Лучше — крем-соду. Во-он в том ларьке продают, где и пиво.
— Погодь. Гвозди сначала купим.
Нужного размера гвозди отыскались быстро, с продавцом сошлись на червонце, и в придачу Ратников еще взял щеколду.
И застыл взглядом на патефонных пластиночках…
Продавец — интеллигентного вида дедок в довоенном пенсне и канотье с выгоревшей на солнце ленточкой — сразу же сделал стойку:
— Чего, дорогой товарищ, желаете?
— Так… смотрю просто.
— Вот, рекомендую — танцевальный оркестр Гарри Роя. Фирма «Одеон», качество гарантирует.
— Да какое с нашими патефонами качество!
— И не говорите, — испуганно оглянувшись по сторонам, продавец понизил голос. — Вот у одного моего знакомого — трофейная радиола. «Филиппс». Так там зву-ук! Умм! Такой звук можно на хлеб вместо масла намазывать.
— Д-а-а… — Ратников согласно закивал. — Что и говорить. А, кроме Гарри Роя, что у вас еще есть?
— А вот, пожалуйста, Барнабас фон Геша, естественно, довоенный. А вот — Оскар Йост, Бенни де Вайле. Вы такого нигде не купите.
— Я понимаю… да сейчас с деньгами туговато.
— С деньгами всегда туговато, — философски заметил старик. — Я — если б оптом — недорого б взял. Подумайте. А то ведь скоро четверг…
— А что такое в четверг будет?
— Ну, как же! — продавец снял пенсне и принялся тщательно протирать их фланелевой тряпочкой. — По четвергам ко мне самый важный клиент заглядывает… очень большой любитель музыки… и живописи, кстати. Очень-очень большой знаток.
— Интересно, кто ж такой-то?
— Один товарищ… он прибалтиец, кажется. Главврач закрытого санатория… ну, вы знаете.
Та-ак!!!
А вот эта встреча была уже из тех, когда на ловца и зверь бежит!
Михаил явственно ощутил, как запахло жареным, как покрылись потом ладони, как…
— Дядь Миша! Тебе что, плохо?
— Да нет, Темыч… Наоборот — хорошо! Очень хорошо. Теперь уж точно скоро дома будем.
— Скорей бы… Хотя и тут вроде неплохо. Вот только Маша с Пашкой…
Да, Маша с Пашкой… в том-то и дело.
Ладно… По четвергам, значит… Доктор Отто Лаатс — преступный немецкий хирург-изувер — обожал танцевальные оркестры и живопись. Неужели он здесь?! Что ж его там, на Горелой Мызе, не прихватили? Тогда еще, в сороковом… Выходит, нет. Или… Или прихватили — и решили использовать! Ишь ты — главный врач! Впрочем, может быть, это и не он вовсе. В четверг! В четверг увидим!
— Скажите, уважаемый… А больше в поселке нигде пластинки не продают?
— Завозят иногда в сельмаг… — презрительно прищурился старик. — Но там — фу, невозможно слушать.
— А парикмахерская, не подскажете, далеко?
— Да не очень. Там, около правления, будка «Ремонт часов», а от нее — направо.

В самом приподнятом настроении Ратников подошел к ларьку, купил себе кружку пива, а Артему — крем-соду. Выпили, а уж затем отправились в парикмахерскую. Подстриглись (Артем — полубокс, Ратников — «канадочку»), освежились одеколоном «Шипр» и, благоухая, зашагали к морю.
Мотобот «Эспаньола» покачивался на волнах у дальнего причала.
— Какое романтическое название! — подойдя ближе к удившим с пирса рыбу мальчишкам, негромко произнес Ратников. — Прямо так и пахнет пиратством. Чей кораблик — колхозный?
— Не-а, — один из парней — круглолицый, с густо усеянными веснушками щеками и носом — обернулся и, насаживая червя, пояснил. — Не колхозный, санаторский.
— О, как! — изумился Михаил. — У какого-то там санатория — уже свой флот!
— Тю, — забросив удочку, рассмеялся парнишка. — Скажете тоже — флот! Вы еще «Эспаньолу» шхуной назовите… или пиратским бригом.
— А что такое?
— Да так, этому мотоботу давно в утиль пора. Его еще до войны из тральщиков списали, как развозуху использовали, а потом вот профилакторию в аренду сдали. Сволочи!
— Почему сволочи? — Ратников удивленно моргнул. — И — кто?
— Слушайте, хватит вам тут болтать, — рассерженно обернулся один из юных рыболовов. — Рыбу всю распугаете!
— Да ладно, была бы рыба-то! — мальчишка, с которым разговорился Миша, презрительно махнул рукой и пожаловался. — Что-то сегодня клева нет никакого.
— Ну, так пошли, крем-соды попьешь, с сынишкой моим познакомишься — он давно приятеля ищет.
— Это с тем пацаном, что ли? Ну у него и трусищи — случайно, не из парашютов шили?
— Сам ты — парашют! — обиделся внимательно прислушивающийся к разговору Артем. — Уж какие есть. А почему такое название — «Эспаньола»? По Стивенсону, да?
— Ну да, — рыбачок неожиданно засмеялся. — По Стивенсону. Мировая книженция — недавно прочел. И кино мировое. Ты смотрел?
— Мне «Пираты Карибского моря» больше нравятся, — сдержанно откликнулся Тема. — Там один Джонни Воробей чего стоит!
— Не понял. Какой еще воробей?
— Ну, вы тут пока поболтайте, парни… а я пройдусь.
Подмигнув Теме, Ратников наклонился и прошептал:
— Про «Эспаньолу» у него выспроси.
— Угу, — коротко кивнул мальчик. — Понял.

Оставив ребят, Михаил неспешно зашагал по бережку, вдоль различного вида заборов, коими ограждали свою территорию многочисленные местные здравницы. Выходившие к морю ворота, наверное, и стоило считать главными, а вовсе не те, что парадно глядели с той стороны на шоссе.
«Санаторий завода ФИЗТЕХПРИБОР», «Пансионат „Ласточка“», пионерский лагерь «Рассвет»… — Ратников внимательно читал вывески, пока взгляд его наконец не остановился на глухих железных створках, выкрашенных шаровой краской. Вывески на них никакой не было, зато имелась надпись «Посторонним вход воспрещен» и чуть ниже — «Зона охраняется собаками».
Ага… верно, это и есть то, что нужно.
— Девушки, не подскажете, я через эти ворота к шоссе пройду? — Ратников помахал рукой проходившим мимо девчонкам в нарядных крепдешиновых платьях.
— Не, не ходите. Тут никто не ходит, да и не откроют вам. Лучше через пионерлагерь или во-он там, за пирсом, по тропке.
— Понятно. Спасибо, девушки. А здесь-то что такое?
— Какой-то закрытый профилакторий. Мы и не знаем точно, там ведь собаки… слышите?
— Да уж.
Судя по лаю, собаки там точно имелись, уж по крайней мере — одна.
Молодой человек осторожно прошелся мимо высокой бетонной ограды, поверх которой была густо натянута колючая проволока, так, что не перелезешь. Просто так не перелезешь, но если подойти к этой проблеме вдумчиво и не предвзято, то можно разрешить и ее. Тем более, что в припрятанном ТТ еще оставались патроны. К тому же особой-то надобности лезть в эту крепость и вовсе не имелось — доктора Отто Лаатса можно было спокойненько достать и на нейтральной почве — в четверг, у торгующего патефонными пластинками старичка. Кстати, как раз к четвергу бы и неплохо вооружиться…
— Арте-еом! — вернувшись обратно, Ратников помахал рукой. — Пошли, пора уже.
— Ага. Сейчас иду, дядя Миша.
Темка подбежал — радостный, веселый…
— Ой, дядь Миша! Я тут со многими пацанами перезнакомился… Этого веснушчатого, знаешь, как зовут?
— Как?
— Вилор. Что в переводе значит — Владимир Ильич Ленин — Организатор Революции. Первые буквы сложить, вот и выйдет — Вилор. Классный, между прочим, парень. Дядя Миша, можно, я вечером пойду погуляю?
— Ага… А забор кто делать будет, я?
— Так я на маленько…
— Ладно, сходи, что с тобой делать? Об «Эспаньоле» узнал чего?
— Да так… Вилорка сказал, что мотобот этот сперва хотели в школу его отдать — там клуб юных моряков есть. Но не отдали — из профилактория этого председателя попросили, вот он и…
— Понятно.
— Еще узнал, что последние недели две мотобот вообще в море не ходит — ремонтируется. Там два человека всего — моторист и его помощник, про которого Вилор сказал, что он приблатненый. Что это за слов такое, а, дядя Миша?
— Шавка бандитская, — Михаил сплюнул на песок. — Гонору много, ума мало. А что, за капитана у них там кто?
— А нету капитана, еще не назначили. Старому, говорят, в пьяной драке башку проломили.
Ратников ничего больше не сказал — лишь про себя усмехнулся. В пьяной драке? Ну-ну… Да на всякий случай предупредил Артемку:
— Смотри, меня при бабке дяде Мишей не назови.
— Не назову, — мальчишка даже обиделся. — Что я, маленький, что ли?

Вернувшись, они честно отработали часа три, как минимум, — участковый как раз привез штакетник. Пока, правда, только успели разобрать старый покосившийся и вот-вот грозивший рухнуть забор, но и то уже было немало.
— Ой, молодцы, ой, милые вы мои, — радостно причитала тетка Степанида. — Ой, горилки налью… поужинаем. А завтра Ондрейка приедет — столбы вкопать поможет.
— Степанида Лукьяновна, я тут пока один поработаю… а вы б покормили чуть парня. Гулять, вишь, ему приспичило — друзья-приятели отыскались.
— И правильно! Нешто без друзей-то можно? Иди, иди, детка, ужо молочком напою.
Пока не начало темнеть, Ратников, выпив стопку принесенной таки бабкой горилки и шумно закусив лучком, прикинул на глаз расположение новых столбов, после чего, попросив у хозяйки веревку, вымерял все уже гораздо более тщательно.
— Виталий, ужин-то поспел уже. Картошечка, сальцо. Иди-иди, горилочки тяпнем, посидим.
— Да, пожалуй, — махнул рукой Ратников и отложил взятую было штакетину в сторону, затем, подойдя к рукомойнику, принялся шумно, с отфыркиванием, плескаться, как и положено всякому рабочему человеку. При этом даже напевал: — Группа крови на рукаве… мой порядковый номер на рукаве…
А из окна напротив снова зазвучала музыка. Какой-то танцевальный оркестр, Миша не смог сейчас утверждать точно, какой именно, а ведь когда-то мог… Когда так же вот ловил чертова доктора!
Солнце уже скрылось почти что наполовину, и последние лучи его золотили крыши. Пахло солеными морскими брызгами, рыбой и почему-то — соляркой. Наверное, это был запах возвращающихся с лова баркасов.
Ага… вот занавеска в окне дома напротив дернулась… Хозяин патефона перевернул пластинку. Снова полилась музыка…
А вообще-то, почему б с этим меломаном не познакомиться? Может, именно через него и удастся выйти на доктора? Обычно увлеченные чем-то люди, как рыбаки, друг друга издалека видят.
И в самом деле — почему бы и нет?
Натянув майку, Ратников подошел к калитке — пластинка как раз закончилась:
— Здоров, сосед! Хорошая у тебя музыка.
— Хорошая… — Выглянувший в окно парень приветливо улыбнулся…
А Михаил едва не упал…
Сперва подумал, что показалось…
Да нет… Еще и темнеть-то не начинало…
Но… откуда он здесь? Наверняка ведь вот так же… провалился. Оттуда, оттуда, из профилактория. Разогнал банду да случайно наступил на браслетик и вот…
Больше не раздумывая, Ратников в три прыжка оказался под окном меломана, стукнул по подоконнику. Снова дернулась занавеска.
— Ну чего еще?
— Васька? Ганзеев? Ты?
— Ну, я.
— Ну, здоров, черт! Не узнал, что ли?

Глава 19
Лето 1948 года. Колхоз «Рассвет»
ДВА КАПИТАНА

У нас за спиной
Стреляют в тебя и Дантес, и Мартынов…

Владимир Торопыгин.
Поэзия

— Здоров, Ганзеич! — радостно повторил Миша. — Что, не узнаешь, что ли? И… это… ты зачем усы-то отрастил?
— А… мы знакомы? — неуверенно произнес меломан. — Обожди-ка…
С веранды донеслись поспешные шаги, и вот Ганзеев уже вышел во двор, встал напротив, изумленно моргая…
Ганзеев…
Нет, не Ганзеев! В смысле, не Веселый Ганс! Похож, очень похож, но не он…
— Ха!!! — похожий на Ганзеева парень вдруг со всего размаху хлопнул Михаила по плечу. — Вот только сейчас тебя признал. Ты ж с Прибалтийского фронта… Апрель сорок пятого помнишь? Под Кенигсбергом. Ты тогда еще пьяный с трофейного велосипеда в лужу упал!
— Я? В лужу?
— О! Вижу, что вспомнил. Ну, здорово, разведка. Ты здесь как, в отпуске или здешний?
— В… в отпуске.
— Я вот тоже в отпуске. Ну, заходи, не стой, за фронтовое братство дерябнем. Я ж тогда на Третьем Белорусском служил.
Ганзеев! Это ведь точно — Ганзеев. И на фамилию отозвался… и зовут…
— Поди, майор уже?
— В капитанах.
— И я…
— Василий, вот, прямо сюда проходить?
— Сюда, сюда, давай, не стесняйся… Извини, друг, забыл, как тебя звать-то?
— Миша я, Ратников.
— А-а-а! Теперь вспомнил, точно — Мишка! Как ты тогда в лужу-то? Еле вытащили.
— Пьяный был, — скромно потупился гость. — Плохо все помню.
— Ха! То-то и оно, что пьяный. Слушай, а у вас девчонка одна была, санинструкторша, она где сейчас, не знаешь?
— В Хабаровске… Мы даже встречались пару раз.
— Ишь ты, куда занесло-то! Так ты что, с Дальнего Востока, выходит?
Присаживаясь на предложенный хозяином табурет, Ратников пожал плечами:
— Выходит, так.
Михаил уже догадался, кого повстречал. Невероятно, но… Надо же! Это и вправду Ганзеев, Василий Ганзеев… Только не Веселый Ганс, а его родной дед!
Ганс же про него рассказывал, хвастал, мол, такой был дедок героический, и как раз вот здесь, в Приазовье, воевал… Нет, не воевал, а какие-то лихие дела проворачивал… и служил, похоже что — в «органах». Если так, с дедом этим ухо нужно держать востро!
Дед… Вот этот вот молодой парень — дед! Ратников хмыкнул.
— Ну, — Ганзеев уже плеснул волку в стаканы. — Давай, брат.
Выпив за встречу, закусили таранькой…
Михаил четко себе представлял, что будет дальше. Теперь выпьют за Победу, потом — за погибших, следующий тост — за товарища Сталина… Ну, а дальше пойдут воспоминания — и вот тут-то очень легко попасться! Ганзеев легко догадается, что Миша — не тот, за кого себя выдает. Черт… и надо же такой встрече случиться! Теперь попробуй выкрутись. И все же…
— Смотрю, музыку любишь? — Ратников кивнул на патефон.
— Да так. Балуюсь.
— Я тоже. Пластинки гляну?
— Конечно, смотри… Ну, за товарища Сталина!
На этот раз, как полагается, выпили стоя и по полной. А как же иначе-то?
— Ты извини, я у тебя надолго не задержусь — завтра с утра пораньше с сынишкой в Бердянск собрались, — предупредил гость.
Ганзеев покивал, как показалось Мише, вполне даже довольно и с облегчением. Видать, и у самого были завтра дела.
— Тогда давай по последней — и все.
— И — все! Кстати, мы ж с тобой, оказывается, соседи. Я тут, напротив, комнатку арендую, у родственницы участкового местного.
— Странно, как это мы с тобой раньше-то не встретились?
— Так мы дома-то не сидим.
— И то верно.
Простились они уже друзьями, Ганзеев проводил гостя на улицу, даже махнул рукой вслед. Миша тоже помахал и, войдя к себе в сарайчик, перевел дух — слава богу, вечер воспоминаний сегодня так и не состоялся. Однако, героический дед Веселого Ганса предложил встретиться послезавтра. Хорошо, хоть не завтра уже. А что у нас послезавтра-то? Четверг… Четверг! Хирург-изувер Отто Лаатс — если это именно он в профилактории заправляет — по четвергам заглядывает на рынок, к торговцу пластинками. Меломан хренов…

Завтра, прямо с утра, едва позавтракав, Артем убежал к друзьям — к Вилору и прочим. Ишь ты, быстро познакомился… Впрочем, Ратникову это было на руку — пусть уж Тема лучше с ребятами бегает, чем за ним хвостом ходит, что может стать очень даже опасным.
Проводив тетку Степаниду на рынок — помог донести корзину с клубникой, — молодой человек вплотную занялся сарайчиком. Где надо — подколотил, подправил, подлатал крышу, так и провозился до обеда, часов до двух, а потом, уже ближе к вечеру, приехал на мотоцикле участковый, стали с ним ставить столбики под штакетник, упарились, за ужином еще выпили теткиной горилки… В результате Михаил повалился спать буквально без задних ног.
А утром, дождавшись, когда Темка убежит к приятелям, быстро собрался и сам:
— Теть Степанида, я на почту… Посмотрю, может, перевод пришел уже?
Перевод из села Первомайского, от «родственников», должен был «прийти» на имя участкового уполномоченного — так и договорились, а как же иначе Ратников его получил бы — без документов-то? Андрей, правда, уверил, что удостоверяющую личность справку вот-вот выпишет, но деньги-то по ней все равно не получишь.
Выйдя на улицу, Михаил быстро зашагал к правлению… да на полпути свернул, прошел мимо клуба, углубляясь в степь, той самой тропке и приметных кусточков и крапивных зарослей. Туда и полез — в крапиву, пошарил… слава богу, пистолет оказался на месте! Миша сунул его за пояс, под рубашку… получилось плохо — заметно, ТТ — вещь, все же не особо изящная. И куда ж его было девать? В карман галифе — так рукоятка торчала.
А без пистолета не пойдешь, ибо план у Миши сложился простой и ясный: захватить Лаатса и раскрутить его на браслет. Все! Чего тут еще было думать?
Лишь бы доктор пришел, появился бы… Ну, старик ведь обмануть не должен — зачем ему врать-то?
Все же пришлось пока сунуть пистолет в карман, прикрыть рукою. Идти, конечно, неудобно, но…
Добравшись до рынка, молодой человек первым делом купил плетеную корзиночку и полкило черешни почти что задаром. Отойдя в сторонку, поспешно спрятал ТТ под черешню. Ну, хоть так. Вполне даже удобно, и оружие выхватить, ежели что, можно быстро.
Повеселев, Ратников сразу к старику не пошел — толкался рядом, прицениваясь то к тому, то к другому:
— Бабуся, кисеты почем? Сколько-сколько?! А спички? Однако… Папаша, эта цепь для всякого велосипеда пойдет? Для немецкого только… Понятно. А для наших нет? Ах, вместе с колесом. Нет, нет, обойдусь пока… А вот эту кепочку примерить можно? Товарищ, товарищ, а вы куда руки тянете?
Михаил поднял глаза… и встретился взглядом с Ганзеевым!
— Опаньки! И ты здесь, Василий!
— Да так… хожу вот.
— И я хожу — что тут еще делать-то? Щеколдочки вот, высматриваю… Где-где, ты говоришь? Ах, у инвалида… Спасибо, сейчас пойду, гляну… Ну, бывай, вечерком встретимся. Может, теперь уж ты ко мне? Да никакая тетка Степанида не ведьма!.. Ну, ладно, у тебя так у тебя. До вечера.
Простившись с Ганзеевым, Михаил прошелся по всему рынку и снова вышел к старику-пластиночнику, теперь уже с другой стороны. И снова наткнулся на Ганзеева… Тот как раз со стариком и разговаривал… ну, понятно — меломан чертов. Вот взял одну пластинку… другую… что-то спросил — как видно, приценивался. Ага… отошел… далеко не ушел, черт, у пивного ларька остановился… Тоже, что ли, пивка выпить? Мелочь-то еще осталась, звенела в кармане.
Черт! Снова он к старику! А доктора так и нет, так и не появился… Что ж, теперь до следующего четверга ждать?
Волнуясь, Ратников снова прошелся по рядкам, стараясь не встретиться с Ганзеевым, который — это было видно — по-прежнему крутился вокруг старика. Ага… вот снова подошел… спросил что-то.
И быстро, не оглядываясь, зашагал прочь.
А времени-то, между прочим, уже было порядочно — толпа покупателей схлынула, да и продавцы подались с рынка. Вот и старик засобирался, аккуратно складывая пластинки в чемоданчик.
Подбежав, Миша так и спросил с ходу:
— Что, доктор-то не приходил сегодня?
— Да нет, не приходил, — удивленно отозвался торговец. — А что вам до него?
— Может, я бы на обмен что-нибудь предложил… Давайте, корзинку вам помогу донести.
— А и помогите, — старик явно обрадовался. — Я тут недалеко живу, а все-таки тяжести таскать — возраст не тот. А черешню сегодня что-то не раскупили.
Ратников ухмыльнулся: ага, кому она тут нужна, твоя черешня-то? Разве что курортникам, у местных-то ее у самих полно — девать некуда. Да и у старика черешня на прилавке стояла лишь для отвода глаз — по советским законам только продуктами своего труда торговать разрешалось, все же остальное — чистой воды спекуляция, за которую можно было загреметь всерьез и надолго. И все же продавцы как-то выкручивались, время от времени попадая в облавы. Может быть, просто приплачивали участковому?
Может быть… хотя — мало вероятно. Это в современной России слова «властушка» и «денежка» — однокоренные, именно за этим во власть и идут, за баблом гнусным, здесь — не так. Власть в деньги еще конвертировать далеко не все умели. Да и не все хотели. Используя блатные термины — тут они был в ходу, для настоящего мужика это полное западло было. Короче говоря, стыдно.
— Да, не пришел доктор, — шагая рядом, улыбнулся старик. — А я уже для него Гая Ломбардо припас. Хорошая пластиночка, «Одеон» — фирма.
— Гая Ломбардо, может, и я бы взял… Не сейчас, позже.
— А позже не будет, молодой человек. — Думаю, доктор у меня эту вещь сегодня вечером купит.
— Вечером?! — Ратников насторожился.
— Ну да, он мальчишку прислал, передать, что днем не сможет. Но очень хотел бы…
— А-а-а, так он к вам в гости зайдет!
— Не совсем так. Мы с ним в скверике, за клубом встретимся, часиков в восемь.
— Часиков в восемь, в сквере… — шепотом повторил Ратников.
— Ну вот мы и пришли уже. Заходите, молодой человек. Корзинку сюда вон, на скамейку, поставьте. У вас, смотрю — тоже черешня? Что-то вы мало взяли. Давайте, я вам еще насыплю.
— Что вы, что вы…
— Нет-нет, берите, у меня ее множество. Да здесь и не продашь никому.

Михаил отправился к клубу прямо так, с корзинкой. Выражаясь военным языком, нужно было провести рекогносцировку — посмотреть, что там, да и как?
Ярко светило солнышко. Аккуратно подстриженные акации почему-то пахли сиренью. Или это просто так казалось? Ратников улыбнулся, глядя на бегающих по аллеям детишек, судя по всему сейчас совсем скоро начинался какой-то детский сеанс.
Молодой человек посмотрел на афиши:

«Художественный кинофильм „Поединок“. В ролях — Осип Абдулов, Алексей Грибов, Андрей Тутышкин. Сеансы — 17.30 и 20.00. На вечерние сеансы дети до 16 лет не допускаются».

Прохаживаясь, Михаил внимательно осматривал сквер. Вот — очень удобная для встречи скамеечка, как раз под фонарем… и вот. И — рядом, напротив клумбы. Спрятаться заранее вот здесь, в кусточках, выбрать удобный момент… лучше всего, когда доктор распрощается со стариком да пойдет… Он же может и не один явиться. Хотя с чего ему волноваться-то? И, скорее всего, приедет на машине. Черт… надо было узнать, есть ли у профилактория машина? Должна бы быть… раз уж целый корабль имеется, пусть даже и простой мотобот.
Если Лаатс на машине явится… тогда ему во-он по той аллейке идти. Там его и перехватить. А это что за будка? Трансформаторная? Ну да — вон провода-то.

Явившись наконец домой, Ратников наскоро перекусил и занялся забором. Он уже прибил один пролет и приступал ко второму, когда во двор ворвался Артем. Странно взволнованный, бледный.
— Дядь Миша, я ее видел! Она на «Эспаньолу» заходила, прямо по пирсу шла… мы как раз купались. Нос к носу встретились!
— Эй, эй… Ты о ком говоришь-то?
— Как о ком? Конечно же об Алие! Ну та медсестра — помнишь.
Ратников сжал губы. Еще бы не помнить! Значит, она уже здесь… И что будет делать? Охотиться на него, Михаила. Искать по всему поселку — дело гиблое, значит, будут ловить на живца. На живца…
— Артем, а ты, случайно, не обознался?
— Да нет! — мальчишка сверкнул глазами. — Говорю же — вот, как тебя сейчас, видел. Нос к носу.
— А она тебе не могла узнать?
— Думаю, вряд ли. Я ж сейчас как панк — стриженый. И Маша-то не сразу узнает, тем более — медсестра. Да, если б узнала — как-нибудь среагировала бы. А так… как шла себе, так и шла.
— А куда шла-то?
— Говорю же — на «Эспаньолу». А потом обратно — по пирсу.
— И как давно это было?
— Да с полчаса назад.
— А как она одета была?
— Ну… как… обычно — в платье — голубое такое, в горошек, а сверху — бежевый пиджак — в такую-то жару! Да, еще шляпа с цветком. И туфли.
— Та-ак… значит, уже успела переодеться, прийти в себя… Ожога на щеке ее не заметил?
— Да нет вроде… Я ведь особо и не всматривался — просто узнал и…
— Правильно поступил. Правильно.
— Дядь Миш, а она откуда здесь взялась-то? Это мы через нее должны домой попасть?
— Ну, примерно так, — молодой человек задумчиво покусал губы. — Потом расскажу подробней. Слышь, Темыч, ты сегодня вечером гулять не ходи… а, впрочем — она же тебя не узнала… Ладно… чего стоишь? Подай-ка вон, штакетник.
Приколачивая рейки, Ратников лихорадочно думал. Если принять как данное, что Алия — здесь (а почему ей здесь не быть, уж пора бы!), то явно, что появилась она… либо еще вчера, либо сегодня ночью, в крайнем случае — утром. Приодеться успела, отдохнуть малость… А доктор Лаатс на рынок не пришел. Хотя он каждый четверг ходит, а сегодня вот… Как это — меломан и наступил на горло собственной песне? Для этого нужна веская причина… и такая причина появилась — Алия. Конечно же медсестра все своему хозяину рассказала, о Ратникове — в первую очередь. И доктор принял меры… а какие? Какие бы он, Михаил, принял меры? Сразу бы от опасного человечка избавился или сначала с ним потолковал? Ну, конечно — потолковал. Наехал бы, выяснил — что известно? Черт… тогда они и Артемку будут искать. А Михаила постараются взять сейчас, вечером, в сквере, на живца — доктора. Хитро придумали. Впрочем, а не легче ли было захватить Тему? Уж тогда Ратников все, что им надо, сделал бы. Не легче! Они ведь не знают, где искать. Как Михаила выманить — придумали, а как мальчишку — поди, попробуй. Да и двенадцатилетний пацан один, без взрослого, долго не протянет, тем более — здесь.
Если все так, то Лаатс в сквер не один явится. И что? В любом случае, может заварушка случиться. Как-то не продумано все у них. С другой стороны — они ж там не шпионы, умения да опыта действий в таких ситуациях нет. Что придумали, то и придумали — торопятся, гниды. Да, да — торопятся. А почему? Наверняка «груз» нужно срочно отправить. Вот и опасаются возможных осложнений.

Будка таксофона находилась на углу, у здания колхозной конторы. Ратников даже не стал изменять голос. К чему? Просто позвонил:
— Участковый уполномоченный? Хочу, дорогой товарищ, сообщить, что сегодня, около восьми часов, в сквере у клуба произойдет массовая драка. Откуда сведения? Сорока на хвосте принесла. Я сообщил, а вы уж действуйте, на то вы и власть.
Поспешно повесив трубку, Михаил зашагал к скверу, чувствуя, как оттягивает карман пиджака тяжелый ТТ. Да уж, пришлось надеть пиджак, не с корзинкой же по поселку шляться? Пусть и неказистый пиджачок, да и тесноват, но уж какой у тетки нашелся, дареному коню в зубы не смотрят.
Было часов семь, когда Ратников, улучив момент, удобно расположился на крыше трансформаторной будки. Оттуда и наблюдал за скамейками, готовый к любым осложнениям — видно все было отлично!
Вот окончился пятичасовой сеанс, через заднюю дверь выплеснулись в сквер зрители… А следом за ними — и трое милиционеров в форме, среди них — участковый Андрей. Заложив руки за спину, представители власти принялись ходить по полупустым аллеям, внимательно присматриваясь к стайкам молодежи.
Ближе к восьми часам — началу следующего сеанса — сквер вновь оказался пустым. Милиционеры с явным облегчением уселись на скамейку за клумбой, а сразу же рядом с ними на такой же скамеечке примостился и торговец пластинками. Искоса посматривая на милицию, старик ерзал, нервничал — еще бы: вдруг да те специально сидят? Возьмут сейчас с поличным, прихватят за спекуляцию!
Впрочем, старичина скоро успокоился — представители власти не обращали на него никакого внимания. Сидели себе и сидели, о чем-то весело болтая и смеясь. А что им еще оставалось делать, когда никакой молодежи и близко не было? Потом участковый вообще ушел — наверное, в клуб, присмотреться.
Быстро темнело. Зажглись фонари. К клубу подъехала машина. Миша на крыше напрягся…
Ну, вот он — Отто Лаатс! Собственной персоной. Все такой же подвижный, с длинным моложавым лицом. В изысканном светло-сером костюме-тройке и широкополой шляпе. Такой же, как и тогда, даже помолодел… А ведь тогда, в тридцать восьмом, ему уже было около пятидесяти.
Ишь ты — один явился!
— Здравствуйте, доктор! — заметив клиента, проворно вскочил со скамейки старик.
Лаатс развел руки:
— Добрый вечер, уважаемый Аристарх Семенович. Ничего, что я вас сюда вытащил? Не смог днем, извините — дела. Ну-ка, ну-ка, что там у вас, посмотрим? Присядем… вот хоть на ту лавочку.
Милиционеры не обращали на эту парочку ровно никакого внимания.
— Ого, оркестр Гая Ломбардо! Его-то я у вас и возьму.
— Я знал, что вам понравится.
Хирург расплатился… взял пластинку под мышку… Распрощался со стариком. Уходит…
Ратников быстро спрыгнул с крыши, крадучись, зашагал позади. Вот уже клуб… машина — светло-синий «четырехсотый» «Москвич»… или «Опель-кадет»…
Неужели вот так просто возьмет — и уедет?
Из-за кустов, наперерез доктору, метнулась быстрая тень.
— Разрешите прикурить?
— Я не курю, молодой человек.
— Зато я вижу — любите музыку. Я тоже ее люблю.
Черт! Ганзеев! Он-то здесь откуда взялся? И самое главное — зачем?
Ратников ни о чем больше не успел подумать — из машины вдруг громыхнула автоматная очередь… Ганзеев откатился в кусты. Однако упускать его, похоже, не собирались… из «Москвича» выскочили трое с немецкими автоматами наперевес. МП-40. Или МП-38. Нет, скорее — сороковые…
Упав в кусты, Ратников выхватил пистолет и открыл стрельбу…
— Хватит, это не тот! Уходим!
— Стоять! — среагировали на шум милиционеры.
Ага, «стоять» — поздно.
Миша затаился в кустах… Ганзеев тоже не показывался.
Убит? Ранен?
«Москвич», скрипя шинами, резко рванул с места и скрылся в ночи, за поворотом. Тут же послышался треск мотоцикла — вывернув из-за клуба, участковый тормознул свой БМВ:
— Мешкеев — давай в коляску, Коля — звони в район, сообщи. Пусть план «перехват» объявят. Похоже, они в Бердянск рвутся.
Затрещав, мотоцикл умчался, а оставшийся милиционер — Коля — подбежал к телефонной будке:
— Управление? Дежурный? У нас тут такое… стрельба…
Рядом, в кустах, вдруг послышался стон. Ганзеев! Зацепили!
Михаил уже не думал, бросился…
— Вась! Ты как?
— Хо? И ты здесь! А я думал, кто тут стреляет. Спасибо, друг, выручил.
— Ладно, потом будешь благодарить. Сильно тебя?
— Да пустяки, царапина…
— А кровищи-то! Давай-ка, брат, к фельдшеру… Товарищи, товарищи! Ну. Что вы таращитесь? Не видите, пулей человека зацепило… случайно. Шел вот себе из кино, шел и…
— И не говорите — совсем обнаглели эти урки! Правильно их Жуков в Одессе стрелял.
— Товарищи, вы бы фельдшера позвали…
— Уже!
— А может, лучше «Скорую» из Бердянска?
— Да вон, фельдшер идет уже. Сюда, сюда, Тимофей Степанович…

Ратников явился в медпункт утром, часиков в девять. С букетом цветов и горилкой в кармане старенького пиджачка. Первым делом заглянул в правление — медпункт располагался там же — к секретарше.
Галантно протянул цветы:
— Вам!
— Мне?
— Иван Дормидонтович разрешил вашей пишущей машинкой воспользоваться… Но предупредил — чтоб сперва с вами договориться. Вот я и договариваюсь.
— Иван Дормидонтович сказал?
— Он…
— Ах, какой запах… Сейчас я воды в банку налью. Да вы проходите, садитесь — вон машинка-то. Может, мне вам что напечатать?
— Да нет, я уж сам. Надолго не задержу, не беспокойтесь. Бумага у вас найдется… один листочек?
— Да берите хоть десять.
Иван Дормидонтович Левиков был председатель правления, о чем Ратников давно уже был осведомлен. И вот сейчас, прежде чем заглянуть в контору, лично проследил, как Иван Дормидонтович садился в свой служебный «Виллис». Куда-то собрался по делам.
Слава богу, клавиатура пишущей машинки по расположению букв практически не отличалась от компьютерной, разве что усилий приходилось прилагать намного больше, впрочем, молодой человек управился быстро и даже, совсем обнаглев, попросил у вернувшейся секретарши конверт, после чего и откланялся.

— Как наш товарищ? — первым делом осведомился Михаил у фельдшера, сухонького седобородого старичка, еще прежней, чеховской, породы.
— Вы о раненом? — поправив на носу очки, уточнил старичок. — Ничего особенно страшного я там не вижу. Кость не задета, рука забинтована… крови, правда, потерял не так уж и мало. Да вы не беспокойтесь, полежит у нас денька три, потом выпустим на амбулаторное лечение.
— Спасибо! — мотнув головой, с чувством произнес Ратников. — Так я с ним поговорю?
— Только недолго: минут десять-пятнадцать. Идемте, я скажу медсестре, чтоб пропустила.
Широкий коридор с большим окном в торце, слева и справа — выкрашенные белой краской двери…
— Сюда, пожалуйста.
Узкий «предбанник»-тамбур… палата с четырьмя койками, пустая, если не считать единственного больного — Ганзеева.
— Ну, здорово, Василий!
— Здоров! — раненый открыл глаза и протянул руку.
В карих — как у внука — глазах его явственно читались вопросы. Ну еще бы!
— Как рука?
— Да ничего. Скучно здесь только.
— На, читай… — Ратников протянул конверт.
— «Оперативная разработка на Лаатса, Отто Вильгельма (он же — Лаатнен, Вилле, он же — фон Рибов, Иван Карлович)…»
— Ого! — Василий прищурил глаза и вдруг ухмыльнулся. — А знаешь, я ведь и раньше догадывался… там еще, на рынке. Да и вообще — двое молодых мужиков, оба приезжие и оба — меломаны… В такое совпадение верится с трудом.
Ратников пожал плечами:
— Ну, так этого чертова доктора нужно было хоть на чем-то зацепить.
— Понимаю, — Ганзеев кивнул и, резко вскинув голову, осведомился: — Комитет информации? А по званию кто? В смысле — кто там, в скверике, кем командовать должен был бы… Понимаю, понимаю — неуместный вопрос. Шутка.
— Капитан я, — улыбнулся молодой человек. — А информацию изучи… Я ее даже не тебе… конторе вашей оставлю. Считайте — подарок. Ну, все… Завтра зайду, не кашляй!
— Постой! — раненый рванулся с койки. — А с профилакторием что? Неужто не дозрели еще до штурма?
— Да как тебе сказать, Вася? Мне лично очень хочется поскорее разворошить это осиное гнездо и взять докторишку за жабры…
— Вот-вот!
— Но, увы, не мы все решаем.
Ганзеев согласно кивнул:
— Это уж точно.
Махнув рукой, Ратников направился к выходу, но на пороге обернулся:
— Там еще про одну медсестру информация… Внимательно почитай — та еще штучка!

Выйдя на улицу, Ратников быстрым шагом отправился обратно домой. Нужно было срочно менять дислокацию… хотя, наверное, все ж таки сутки у него были. Пока капитан Ганзеев (МГБ — тут и думать нечего!) доложит своему начальству, пока те свяжутся с Комитетом информации (внешней разведкой и контрразведкой, недавно выведенной из состава Министерства госбезопасности), пока примут решение… Вот так запросто приставить хвоста без санкции самого высокого начальства вряд ли решатся. Или — решатся? Сорок восьмой год — шеф госбезопасности Абакумов еще в полном фаворе. Впрочем, столь высоко информация не поднимется, обойдутся республиканским начальством. Значит, время есть… но очень и очень немного.
Первым делом найти Темку — парнишка на пляже где-то, играет с пацанами, бегает. И незачем его тащить к бабке, лучше самому заглянуть…
Вернувшись домой, Михаил оставил квартирной хозяйке записку: «Встретили земляка, занял денег, едем домой» и, накинув на плечи пиджак, зашагал к морю.
На ходу размышлял — в последнее время было над чем подумать. Итак, Отто Лаатс. Подставивший себя в качестве приманки… охота-то велась на Ратникова. Капитан Ганзеев для людей доктора оказался полной неожиданностью. Видать, не ждали, что кто-то из местных станет их разрабатывать. А что это значит? А то и значит — где-то на самом верху прикрытие! Скорее всего, какой-то высокопоставленный партийный босс… который далеко не все знает о делах «лечебно-профилактического учреждения». Да, так может быть, иначе злодеи сразу бы к нему обратились, как только явившаяся из прошлого Алия донесла о Ратникове. А они не обратились, решили действовать сами… Стрельбу в центре поселка устроили! Интересно, как выкрутятся теперь? Да никак — кто их заподозрит-то?
Проходя мимо сельмага, Миша позвенел завалявшейся в карманах мелочью… на бутылку ситро хватит, а полбуханки хлеба, лук да шматок сала Ратников, ничтоже сумняшеся, прихватил у тетки Степаниды. А что? Забор-то он ей все ж таки сладил!
— Гражданочка, вы последняя? — зайдя в магазин, Ратников пристроился в очередь. — Значит, за вами буду.
— За мной, молодой человек, еще девушка одна занимала, в красном таком платье, а за ней — мальчик с бидоном.
— Понятненько, — весело улыбнулся Миша. — Девушка в красном платье и мальчик с бидоном.
— Да во-он она пришла — девушка.
— Марь Ивановна! Баба Маня! Чем болтать да людей задерживать, давай уже говори, что те надо? — окликнула тетку дебелая продавщица в не первой свежести белом переднике.
— Ой, Гануся! Уже и очередь подошла? И не заметила! Я ведь по хлеб пришла…
— Буханка, половина?
— Да мне бы две.
— Две в одни руки не положено!
— Ить сват с Запорожья приехал, да сватья, да…
— Баба Маня! Я ж тебе говорю — не положено! Ты меня под суд, что ли, подвести хочешь? Бери вот свою буханку… Четыре сорок с тебя.
— Дяденька, я вот за этой девушкой в красном платье занимал.
Ратников скосил глаза: ага, вот и мальчик с бидоном. Смешной такой, лопоухий. Потянул девчонку за локоть:
— Скажи ведь, я занимал, Тамара!
— Да занимал, занимал. — Тамара — симпатичная, темноглазая брюнетка, с косой до… ггм… до половины тела — обернулась с усмешкою. — Ты куда бегал-то?
— Да деньги забыл.
— Вот чудо-то!
— Зато что узнал! Вчера вечером у клуба стреляли!
— Та ну! Скаженный.
Вся очередь заинтересованно обернулась.
— Вот вам и да ну! — довольно ухмыльнулся мальчишка. — Вы что, ничего не слышали, что ли?
— Да мне кума говорила…
— И я слыхала. Так, вполуха. Так ты, Юрась, говори, что знаешь.
Лопоухий Юрась приосанился:
— Так я вам и говорю — вчера у клуба, ну, ночью уже, перестрелка была. Две банды схлестнулись, видать, не поделили чего-то. Милиция явилась, да поздно — так и не словила никого.
— А что за банды-то?
— Одна — банда татарина Мустафы…
— А, того фашистского гада, что из Крыма выселили. Что, их не пришибли еще?
— Как же их пришибешь, коли они на конях? Сегодня — там, завтра — здесь. Человек двадцать из этой банды было — все с автоматами, а в машине — еще и пулемет.
— А вторая банда откуда?
— Вторая — бердянская… браконьеры. У тех больше берданки да пистоли трофейные. Ух, как там палили! Даже в клубе, на вечернем сеансе, все слышно было.
— Так ты ж, Юрась, говорил — ночью дело было?
— Ночью. Но… ближе к вечеру.
— Все! Хватит вам болтать, — продавщица резко хлопнула рукой по прилавку. — Тамара, тебе чего и сколько?
— Мне бублики, тетя Ульяна. Во-он те, с маком.
Михаил тоже купил пару бубликов — как раз, вместе с ситро, денег хватало. И, сдвинув на глаза старую кепку, вышел из магазина, щурясь от яркого солнца.

Артема Ратников обнаружил, там же, где и предполагал — на пляже у пирса. Загорелый, почти до черноты, парнишка заметил опекуна первым. Выскочил из воды, побежал, замахал рукой:
— Эй, дядя Миша! Что, тоже искупаться решил? Или за мной? Так ты ж сам сказал, что крыши на сарае перебирать только завтра будем.
— Ты этак вот трещать у местных своих дружков научился? — ехидно ухмыльнулся Миша. — Ладно, ладно… Глаза-то не опускай. На вот, попей водички… Бублики будешь?
— Бублики?! Вот здорово… Ой, дядя Миша, а можно я… Можно я ребятам?
— Да поделись, конечно, — Ратников махнул рукой и обвел причал цепким настороженным взглядом. — А где «Эспаньола»?
— В море ушла. Наверное… — Артем наморщил лоб. — Где-то около часа назад.
— «Где-то», «около», «примерно», — передразнил Ратников. — Точнее-то сказать не можешь? Алия на борт не поднималась?
— Нет, не было, — мальчик обиженно мотнул головой. — Ты, дядя Миша, не думай, — это уж я точно знаю, специально рядом с мотоботом крутился, присматривался.
Молодой человек задумчиво сдвинул на затылок кепку:
— Что же, выходит, они вдвоем в море вышли? Моторист и этот, его молодой помощник?
— С ними дядька какой-то был. Ва-ажный!
— Так!!! — Михаил нервно сплюнул в песок. — Что ж ты с главного-то не начал? А ну, давай поподробнее. Что за человек? Как выглядел?
— Обыкновенный такой дядька, старый, — повел плечом Тема. — Ну, пожилой типа. И это… как бы прикинутый.
— Как прикинутый?
— Костюм такой… Видно, что дорогой, новый. Шляпа с широкими полями, туфли.
— Поня-атно… С час назад, значит?
— Там еще двое с ним приходили, тащили ящики, — здоровенные такие бугаи, но они в море не пошли, обратно вернулись… не главными воротами, а другими… там, слева, в кустах, железная дверца.
Ратников хлопнул глазами:
— Что за дверца? Где?
— Я покажу. Только оденусь — там крапивы много.

Узкая, но вполне утоптанная — видать, часто пользовались — тропинка отходила от ведущей к воротам профилактория главной дорожки за кустами акации и дрока так, что не сразу заметишь, и вела к расположенной в бетонной ограде дверце, выйдя из которой и выбравшись на аллею, те, кому надо, запросто могли сделать вид, что не имеют никакого отношения к расположенному рядом профилакторию, а просто здесь прогуливаются, как и все остальные.
— Ребята сейчас говорили: Кешку — ну, с мотобота который — милиция арестовать хочет.
— Да ну? — изумился Ратников. — Интересно, за что же?
— В Бердянске двоих порезал. А тут, в местном клубе, на прошлых танцах затеял драку — сильно кого-то побил. Вилорка сказал — кастетом. Кешка может, он такой. Оттого и кличка — Кешка Кастет.
— Так-так, — внимательно осматриваясь вокруг, машинально покивал Ратников. — Что еще про этого Кешку рассказывают? Я смотрю, он тут популярнее «Фабрики звезд».
— А то! Еще говорят, будто он в Токмак, на фельдшерские курсы ездит.
— Хо! — Ратников удивлено присвистнул. — Юноша встал на путь исправления.
… или просто им намереваются заменить Алию?! Там, в прошлом…
А местечко здесь неплохое! Кусты густые и сухо. Спрятался, да и сиди себе хоть целый день. И даже ночью… Интересно, когда «Эспаньола» вернется?
— Темыч, ты у парней своих спроси — надолго ли мотобот обычно в море уходит?
— Спрашивал уже, — тихонько засмеялся Артем. — Обычно, если с утра уйдут, на следующий день, утром же — опять у причала. Может, ночью вернутся или на рассвете…
— Так-так. А вот это уже лучше! — Михаил потер руки и, улыбнувшись, спросил: — Слышь, Темыч… у тебя есть такие друзья, у которых переночевать можно?
— Да есть… Вилорка тот же… А что, у тетушки Степаниды…
— У тетушки Степаниды нам пока лучше не появляться!
— Да не вопрос! Сказал же — переночую.
— Только чтоб я знал, где, если что, найти.
— Угу, — кивнул мальчик. — Я так думаю, мы уже совсем скоро домой, правда?
— Много будешь знать, скоро состаришься. А вообще… можно сказать, ты в чем-то прав.
Первым делом Ратников убедил Артема, чтоб Вилор показал им свой дом. Слава богу, жил тот недалеко, от моря можно было добежать минут за семь-десять.
Довольно покивав, Михаил спросил у Темкиного приятеля старую тетрадку и чернильницу с перьевой ручкой, примостился во дворе за столиком, благо родители Вилора белым днем дома не сидели, а находились, как и все советские люди, — на работе.
— Дядя Миша… ну мы пошли, а? Тебе долго еще?
— Да не очень. Все! Вилор, кнопки у тебя найдутся? И бидон или большая бутылка.
Ребята побежали на пляж, а Миша, решив на всякий случай запутать следы, старательно расклеил объявления на всех подвернувшихся столбах и стенках:

«Продам собрание сочинений Дарьи Донцовой в десяти томах. Обращаться — Бердянск, ул. Ленина, дом 12».

Это было расклеено специально для Алии — неизвестно, как там насчет Коэльо или Харуки Мураками, но уж Донцову-то она всяко должна была знать. А вдруг прочтет? Ведь злодеи будут искать, будут — Михаил для них прямая угроза. Так пусть поищут… ежели им так тошно не станет, что уже и не до поисков будет.

Набрав в предоставленную все тем же Вилором бутылку воды из колонки, молодой человек отправился к морю, точнее сказать — к пирсу, еще точнее — к той самой тропинке, что вилась в зарослях акации и дрока. Именно здесь и имело смысл устроить засаду, чем сейчас Михаил и занимался: притащил валявшиеся рядом кирпичи, доски, устроив в кустах нечто вроде скамеечки, на которой и расположился. Удобно и не очень жарко — тень, вот только скучновато малость. Впрочем, в отдалении, из расположенного на территории пионерского лагеря репродуктора, похоже, замолкавшего только глубокой ночью, доносились весьма жизнерадостные марши типа «Эх, хорошо в стране Советской жить!», ближе к вечеру сменившиеся томными идеологически невыдержанными танго и даже чем-то джазовым — уж совершенно антисоветским, зато танцевальным, видать, радист был не чужд маленьким житейским радостям.
— Ла-ла-ла… Чаттануга-чу-чу! — вполголоса подпевал растянувшийся на импровизированной лавочке Ратников.
Как обычно на юге, стемнело довольно быстро. Неподалеку, по аллее, еще какое-то время прохаживались романтические парочки: слышались приглушенные голоса, смех…
— Я им говорю — вызвать его на бюро да пропесочить как следует!
— И что, вызвали?
— Какое там! Отделались выговором с занесением в учетную карточку. Нашли кого жалеть! Да за такое можно и комсомольский билет на стол положить!
— И как его только в комсомол приняли? Тех, кто рекомендацию давал, так опозорить! Знаешь, даже среди несоюзной молодежи есть люди гораздо совестливее и чище!
— Вот и я о том же! И тебе, как комсомолец комсомолке, скажу… О! Слышишь? Отбой в лагере. Пошли-ка быстрей, а то…
Голоса стихли. Внезапно ощутивший резкий приступ голода Ратников вытащил шматок сала и хлебушек. Только открыл рот… и вдруг замер. Со стороны пирса донеслось тарахтение двигателя. «Эспаньола»! Больше просто некому, колхозные-то баркасы давно с лова вернулись.
Молодой человек напрягся, вытащил из кармана ТТ… Жаль, только два патрона осталось. Ладно, могло ведь не быть и этого.
Выскочить из кустов, приставить к виску Лаатса ствол, потребовать браслет… План, конечно, авантюрный — так ведь больше ничего другого и не оставалось!
Что ж…
— А ну, руки в гору!
Яркий свет фонариков мазнул по глазам!
— Руки вверх, кому сказано? И встать!
Голос казался знакомым…
— Жора, забери у него пистолет.
— Слушаюсь, товарищ лейтенант.
А ведь точно — знакомый! Ну еще бы!
— Андрей!.. Товарищ участковый…
— Тамбовский волк тебе товарищ! Руки-то повыше подними… Вот так! Между прочим, гражданин Собольков, за которого ты тут себя выдавал, вчера благополучно в Хабаровск вернулся. На самолете прилетел, с геологами.

Глава 20
Лето 1948 года. Колхоз «Рассвет»
ПОСЛЕДНИЙ РЫВОК

И ясна, понятна цель,
Невозможное — возможно…

Анатолий Жигулин.
Отвлекающий десант

— А ну, шагай… — зло бросил участковый. — Жора, веди его к мотоциклу, там наручниками пристегни и охраняй.
— Слушаюсь, товарищ лейтенант. А как же…
— Кешку Кастета мы и без тебя возьмем, никуда он от нас не денется. «Эспаньола» уже швартуется…
— А вдруг он не по этой тропинке пойдет, а сразу к главным воротам?
— Верно… переместимся чуток.
И снова вспыхнул фонарик. И тоже со стороны — едва только успели выйти на аллею… Ратников, кстати, уже собирался бежать… пока наручники не надели.
— Палить только не вздумай, Андрей Венедиктович! На меня посмотри сначала…
Яркий луч выхватил из темноты круглое волевое лицо человека с густо тронутыми сединою висками.
— Николай Иванович, вы?!
— Ну, слава богу, узнал.
Участковый вытянулся:
— Здравия желаю, товарищ полковник.
— И ты будь здоров. Василий, ты фонарь-то опустишь когда-нибудь? Все глаза уже засветил!
— Василий! — Михаил рванулся к Ганзееву. — Ты что не долечился-то?
Тот улыбнулся, поправив согнутую в локте безжизненно висевшую на бинте руку.
— Вот и я уже жалею, что его взял… — внимательно оглядывая освещенного фонарями Мишу, ухмыльнулся полковник. — А вы, значит, тот самый капитан… Лейтенант! Что ты его под пистолетом держишь?
— Так это вообще-то — его… — Участковый обескураженно взглянул на ТТ.
— Ну, его — так верни. Верни, верни, что смотришь? Под мою ответственность. Капитан, а с тобой мы позже поговорим… Сейчас, сами видите, некогда. Да выключите вы свои чертовы фонари, сияем тут, как новогодние елки!
Фонари разом погасли.
— Значит так, — послышался властный голос полковника. — На правах старшего по званию… и по должности принимаю командование операцией на себя! Кто против, может потом оспорить рапортом по начальству. Лейтенант, тебе кто с мотобота нужен? Моторист?
— Помощник, — скромно пояснил участковый. — Кешка Кастет. Он двух парнишек в Бердянске порезал.
— Ладно, возьмем и его. Вообще, всех брать нужно. Капитан, лейтенант — быстро со мною к пирсу. Василий — это не к тебе относится. Ты тут у ворот постой — покарауль, мало ли что?
— Товарищ полковник…
— Я приказал, ты — действуй. Остальные за мной. Живо!

Жаркая южная ночь пылала звездным небом, в кустах, рядом, стрекотали сверчки. Впереди, у причала, виделся приземистый корпус моторного бота.
Полковник обернулся:
— Вот здесь их и возьмем. Вон у этого камня. Без команды не стрелять. Все. Ждем.
Осторожно выглянув из-за камня, Ратников увидел идущие с пирса тени… Ага, вот кто-то из них включил фонарик… А полковник оказался прав — не зря спрятались.
Тут же послышался шепот, ни чуточки не нервный шепот уверенного в себе человека, привыкшего командовать:
— Как подойдут, по моей команде включаем фонари. Капитан, сейчас обойдешь справа… Лейтенант — слева. Твои люди — на катер. Все, пошли!
Скрипнул под ногами песок. Шелестящий звук набежавшей волны рванул в уши.
— Свет!
Со всех сторон вспыхнули фонари, выхватив из темноты двоих: доктора Лаатса — уж его-то Ратников узнал сразу! — и пожилого моториста Палыча.
— Стоять! Руки вверх! Живо!
Ни моторист, ни доктор не сопротивлялись…
— Наручники! — продолжал командовать полковник. — Обыщите их. Ну-с, герр доктор, объяснить подробно, кто мы такие?
Хирург-изувер покорно подставил руки:
— Хотелось бы все же взглянуть на удостоверение.
Если раньше, в конце тридцатых, у него и был небольшой акцент, то сейчас он исчез почти полностью.
— Пожалуйста. Сержант, посвети!
— Министерство государственной безопасности… УССР… — водрузив на нос старорежимное пенсне, прочитал задержанный. — Что ж… как говорится — у всех бывают ошибки.
— Но, но! — Николай Иваныч погрозил пальцем. — Вы насчет ошибок — не очень-то. Сейчас проведете нас на свою базу…
— У вас есть ордер?
— Ах, хотите взглянуть? Пожалуйста… — Полковник вытащил из кармана бумагу и, как почему-то показалось Мише, злорадно хмыкнул. — Кстати, совсем забыл сообщить… Товарищ Сытиков Николай Николаевич вчера отстранен от должности.
Вот тут хирург вздрогнул — проняло наконец!
— Товарищ Сытиков? — переспросил участковый. — Второй секретарь?
— Именно так…
В этот момент у пирса снова заиграли фонарики…
— На мотоботе никого нет, — подбежав, доложил сотрудник.
— А где ж тогда Кешка Кастет? — лейтенант Карась снова изумился. — Ведь он с ними уходил… А! Сошел в Бердянске!
— Именно так, — тут же подтвердил герр Лаатс.
— Не беспокойтесь, это ему не поможет… Товарищ полковник, я еще нужен?
— Пожалуй, да. Черт его знает, что там на территории? Сходим, глянем… Ну что вы стоите? Покажите же свой профилакторий, гражданин главный врач. Ведите!

У ворот их послушно дожидался Ганзеев. Свет горевших на территории профилактория фонарей частично проникал и сюда, за ограду. Увидев арестованных, капитан улыбнулся и заметно ткнул Ратникова в бок:
— Днем посидим… поболтаем.
— Конечно.
— Что, их обыскали уже?
— Конечно.
— И как?
— Да ничего особенного, можно сказать — пусто, — грустно отмахнулся Миша.
Полковник тут же обернулся:
— То есть как это, товарищ капитан, пусто? А вальтер с наганом — это для Комитета информации уже так… игрушки детские? Понимаю, понимаю — не иначе как атомную бомбу ищете… Ладно, хватит шуток — идемте. Герр Лаатс — надеюсь, все пройдет гладко. В ваших интересах, между прочим.
— О, да, — покладисто кивнув, доктор потянулся к укрепленной на створке ворот кнопке — звонку.
— Э, нет! — Ганзеев тут же перехватил руку. — Не надо звонить. Стучите!
— Ну… хорошо, — задержанный пожал плечами и забарабанил в ворота. — Сторож! Валентин! Открывайте.
Минут через пять заспанный сторож, распахнув тяжелую створку, удивленно взглянул на доктора:
— Товарищ главный врач…
— Пустое, Валентин. Все эти люди — со мной, — скривив губы в улыбке, герр Лаатс обернулся. — Что желают осмотреть, господа? Ой, извините — товарищи.
— Издевается, гнида, — прошептал участковый.
Полковник тут же обернулся к нему:
— Лейтенант! С вашими людьми организуйте охрану периметра. Чтоб ни одна мышь… Да! Это кто еще?
— Санитары, — задержанный пожал плечами.
— Что-то уж больно дюжие — на охранников больше похожи. Так! Обоих пока задержать.
— Слушаюсь, товарищ полковник.
— Там, шагах в тридцати от ворот, есть потайная дверца, — вспомнив, предупредил Ратников.
Участковый устало махнул рукой:
— Спасибо… Что же вы, товарищ капитан, раньше-то не признались? Наверное, уж мне-то могли бы сказать… а то — деньги, документы украли… Мы ведь вас задержали бы, запросто.
— Ты, Андрей, не обижайся, — как можно радушнее улыбнулся Ратников. — Работа у нас такая, верно, Василий?
— Точнее не скажешь!

Браслетиков при докторе не обнаружилось никаких — ни желтовато-коричневых, ни бирюзово-синих. Вряд ли они были и на мотоботе — все-таки ценность, и не малая. Яснее ясного — спрятаны где-то здесь… И как теперь найти? Задержанных, увы, о таком не спросишь.
— Что с этим делать, товарищ полковник?
— С этим? Моториста заприте пока где-нибудь, а с доктором мы его кабинет осмотрим. Для начала. Верно, герр Лаатс? Вы ведь, кажется, до войны сотрудничали с Абвером? Еще в Эстонии.
— Это было давно. И вину свою я искупил — отсидел весь срок полностью, — поиграл желваками хирург.
— В Дальлаге срок отбывали? — поднимаясь по ступенькам крыльца, как бы между прочим поинтересовался Николай Иваныч.
Хирург усмехнулся:
— Ну, вы же знаете.
— Знаем, знаем… И замначальника по политчасти там был — Сытиков, тогда еще майор. Там, я полагаю, вы с ним и спелись. Что молчите, герр доктор? Впрочем, допрос мы еще и не начинали. Это кто еще? — войдя в длинный коридор, полковник кивнул на сидевшую за столом женщину в белом халате.
— Дежурная медсестра, — поспешно представил задержанный. — Хотя больных у нас сейчас и нет, но по инструкции положено, знаете ли.
— И много у вас медсестер?
— Четыре… Но сейчас всего две здесь, остальные — в отгулах.
— И все? — полковник прищурился. — Больше никого?
— Все, — развел руками доктор. — Вряд ли вы здесь еще хоть кого-то отыщете.
Он был сейчас очень спокоен, этот хирург-изувер, расчленяющий людей на органы, куда как спокойнее, нежели там, на пляже. Понятно — пришел в себя, да и в клинике уже ничего такого не было — зря, что ли, «Эспаньола» где-то почти целый день болталась?
Ратников сейчас благоразумно держался позади, стараясь не встречаться с доктором взглядом. Хотя тот наверняка не узнал бы, ведь они встречались-то — в тридцать восьмом, еще до войны. Однако Алия должна была предупредить… наверняка предупредила.
— Вот мой кабинет. Прошу! Вас что-то конкретное интересует?
— Посмотрим… Василий, как у нас насчет понятых? Поищи там каких-нибудь медсестричек.
— Слушаюсь, товарищ полковник.
Кабинет был, как кабинет, разве что излишне роскошно обставленный, так, главврачи в то время не бедствовали. Второй этаж, эркер с большим трехстворчатым окном, выходящим во двор, точнее сказать — в небольшой садик с аккуратными цветочными клумбами и тщательно посыпанными белым песком дорожками. Пара кресел, письменный стол, размером почти с футбольное поле, кожаный диван у стены, в углу — сейф, выкрашенный серой краской. На стенах несколько картин в золоченых рамах… Рядом со столом — шикарная немецкая радиола на ножках и стопка пластинок. Ну, как же!
Конечно же к сейфу полковник первым делом и подошел:
— Сами откроете, дражайший герр доктор?
— Ну, конечно… Вот ключи, возьмите. Поверьте, мне совершенно нечего от вас скрывать!
— Вы, верно, хотели сказать — невыгодно?
— Товарищ полковник, — в приоткрытую дверь заглянул Ганзеев. — Я понятых привел, медсестренок…
— Так заходите… Чего, одна только?
— Вторая сейчас подойдет, только губы накрасит.
— Ох, женщины… губы… Ладно, ждать не будем, начнем.
Открыв сейф, полковник ухмыльнулся и лично извлек наружу несколько пачек пистолетных патронов, стеариновые свечи, деньги в советских рублях и долларах…
— Ого! Иностранная валюта!
…и пару коричневых браслетиков! Те самые, в виде витой, с красным глазком, змейки!
— Янтарь? — посмотрев на доктора, поинтересовался полковник.
— Обычный плексиглас.
— Ладно, посмотрим. Ганзеев, что стоишь? Пиши протокол! Рука-то не помешает?
— А я пока за второй медсестричкой схожу, — улыбнулся Ратников. — Василий, где она там?
— На первом этаже, слева — ординаторская.
— Понятно… Забавный какой браслет…
Наконец-то!!!
Наконец-то в руках Михаила оказалось то, что нужно. То, что он так долго искал, за чем гонялся!
— Нет, это точно не янтарь… Даже не плексиглас — стекляшка.
— Сталкивались с такими?
— Ну да… Я посмотрю в коридоре, там ламп больше?
— Давай, — Николай Иваныч махнул рукой. — И медсестричку веди, веди, капитан. Хватит ей там уже губы красить.
— Слушаюсь.
Уходя, Ратников все ж искоса взглянул на доктора… И понял — тот догадался, узнал! Ухмыльнулся этак гаденько:
— Господин полковник, я тут кое-что хотел бы сказать…

Спрятав браслет в карман старого пиджака, Михаил быстро спустился по лестнице. Конечно же ординаторская уже была пуста. Улетела птичка! И Ратников догадывался — какая. Впрочем, и черт с ней — пускай местные органы здесь свои проблемы разруливают… Главное сейчас — прихватить Темку, выбраться, а уж там… там можно будет и клинику эту чертову достать с помощью того же Ганзеева… только не деда, а внука.
— Товарищ капитан, а ну-ка, зайдите-ка! — разорвал предутреннюю тишь вырвавшийся в распахнутое с треском окно повелительный голос полковника.
Ратников конечно же сделал вид, что не слышит, свернул на боковую аллейку и изо всех сил бросился бежать к потайной дверце. Понимал — за ним тотчас же вышлют погоню. Но пока те сориентируются, пока то се… И, слава богу, сотовых телефонов еще не изобрели!
Уже начинало светать, черное ночное небо на глазах становилось бледным, и сияющие, словно бриллианты, звезды гасли одна за другой.
— Сержант! — усмотрев за кустами черную тень часового, на бегу закричал Миша. — Быстро к главным воротам, передай всем — ожидается прорыв!
— Понял! — кивнув, милиционер — совсем еще молодой парень с наивным детским лицом — опрометью бросился прочь.
— Господи, помоги! Последний рывок остался, — размашисто перекрестившись, беглец нырнул в дверцу и, выбравшись на аллею, быстро зашагал в поселок. Бежать никак нельзя было — колхозные рыбаки уже шли к своим баркасам.

Отыскав нужный дом, Ратников долго барабанил в окно — слишком уж там крепко спали, пока наконец в форточку не высунулась физиономия Вилора.
— А, дядя Миша… Темку разбудить?
— Буди, буди! Уезжаем.
Артем выбежал на улицу минут через пять, захлопал глазами спросонья:
— Что, правда — домой, дядь Миша?
— Домой, домой, Темыч! — радостно закричал Ратников. — Идем скорей к морю.
— На лодке поплывем?
— Можно и так…
Хотя, наверное, достаточно будет просто зайти в море. Как раз возле той самой косы, протоки. Главное теперь — не попасться. Кто знает, что там наговорил этот чертов доктор? Может, полковник отдал приказ стрелять на поражение. Все может быть.
— Осторожнее! Да не беги ты так.
— Странный ты какой-то, дядя Миша. То — беги, то — не беги.
— Погоди маленько… подумать дай.
Ратников задумчиво потрогал лежащий в кармане браслет. Наверное, можно было бы попытаться уйти и отсюда — море-то вон оно, рядом. Может, и получилось бы… А если нет? Что тогда? Герр Лаатс ведь мог бы броситься к сейфу, сломать браслет и мгновенно исчезнуть… однако того не сделал. Значит, нельзя было. Из профилактория невозможно уйти. Да и Алия… Наверняка она рвалась к морю… Или — не к морю?
— Черт! — раздвинув кусты, молодой человек осторожно выглянул и выругался: у пирса и на косе уже мелькали белые с голубым околышем фуражки.
Оцепили!
А это полковник оказался профессионалом… впрочем, других тогда в органах не держали. Ишь ты, среагировал быстро, обошелся без всяких мобильников. Интересно, Ганзеев тоже здесь? Наверное. Если так — плохо.
Эх, добраться бы только до моря! Проскочить, нырнуть… Да-а, проскочишь тут!
— Дядь Миша, мы чего стоим-то?
— Погодь…
Позади, в пионерском лагере, горны громко сыграли подъем. Послышались веселые голоса… и топот босых ног. И вот уже мимо пронеслись мальчишки в трусах, с ними вожатые…
Утреннее купание…
— Так! — Ратников сообразил тут же. — Темыч, живенько раздеваемся — и за ними.
— Купаться будем, дядь Миша? Вот здорово!
Быстро сбросив пиджак, рубашку и галифе, Ратников надел на запястье браслетик… немножко жаль было оставлять ТТ, только ведь в трусы его не засунешь, да и все равно — патронов нет.
— Побежали, Темыч! Тех парней догоним!
— Тех? Да легко!
— И сразу с разбега — в море.
Догнали. Пронеслись вместе со всеми. И — вместе со всеми же рванули в море.
— Ур-а-а!!! — бросаясь в волну, радостно кричали пионеры.
— Дети, осторожнее, не толкайтесь! Кадушкин! Да не толкайся ты, кому сказано?!
Опять та пухленькая вожатая. Как же ее? Сейчас и не вспомнить.
— Кстати, Кадушкин, ты доклад наконец приготовил?
— О клике Тито?
— Ну, о чем же еще, горе ты мое луковое?
— А-а-а… Фрося, а почему тут сегодня милиции столько? Что, утонул кто-то?
— Да не знаю точно. Говорят, ночью мотобот от пирса угнали.
— Мотобо-от?! «Эспаньолу», что ли?
— Сторож сказал — катера ночь в море ушли.
— Катера? Ну, тогда поймают. Куда мотоботу до катеров?
А вот не скажи, — про себя ухмыльнулся Ратников. Выходит, ушла Алия… Куда вот только, в прошлое или в будущее? Ладно, черт с ней…
— Темыч! Поплыли во-он к той косе, видишь?
— Ага… Дядь Миша, а за нами лодка! Наверное, спасатели.
— Ага, Чип и Дэйл…
— Граждане, немедленно выйдите на берег! — прямо за спиной раздался усиленный мегафоном голос. — Повторяю — немедленно выйти на берег!
На берег… Ага, как же!
— Темыч, давай руку…
Браслет сломался легко… И набежавшая волна захлестнула обоих беглецов — Михаила и Тему.
Ратников вынырнул и, отплевываясь, поднялся на ноги — выкинуло-то на отмель… как раз в ту самую протоку, что… А вокруг, между прочим, никого не было!
— Темыч! — громко закричал Миша. — Арте-ом!
Никакого ответа!
Где же, черт побери, парень? Утонул, что ли? Да нет… мелко тут. Значит, остался там? Черт… выходит, что зря все?
Ратников хмуро поднялся на косу, к старой лодочной станции, снова взглянул на море… И вдруг увидел вбегающего в воду мальчишку… за которым гнались двое мужчин!
— Арте-ом!
Ратников проворно бросился в воду, закричал:
— Всем стоять! Милиция!
А мужики уже догнали Артема… один повалил парня в воду, принялся топить, другой…
Другого Ратников сразу же ударил в челюсть — уж что-что, а драться умел. В отличие от этих… да-а… таким доходягам только с детьми и биться.
Однако!!!
На запястье доходяги блеснул браслет! Желтенький, в виде змейки…
А ну-ка…
Ратников наклонился, еще разок двинул парня в челюсть, чтобы меньше ерепенился, и, проворно стащив украшение, бросился на второго.
Тот, не будь дураком, тут же оставил в покое Артема и быстро побежал к берегу… Оправившийся от удара первый злодей, поднимая брызги, помчался следом. Ясно — куда. На базу…
Ратников махнул рукой: ну и ладно, не пришел еще ваш час, не пробил.
— Темыч, ты как?
Мокрый мальчишка в майке и темных шортах испуганно посмотрел на Мишу.
— Ты как, спрашиваю?
Ратников вдруг осекся — это был не Артем!
Совсем другой мальчик, тело которого Михаил видел в морге!
— А ну-ка, подними руку… Не, не ту, левую…
Миша оттянул рукав: ну, точно! Клеймо «И. Мир» — боярыня Ирина Мирошкинична.
— Ты что же, холоп беглый?
— Боярыни Ирины челядин… — Жалобно всхлипнув, мальчишка повалился на колени — прямо в воду, хорошо хоть мелко было. — Не губи, княже! Не хотел я бежати…
— Ладно… Домой хочешь? Правда, думаю, в полон попадешь к татарам или к бродникам.
— Лучше уж в полон, чем здеся… у диаволов этих.
— Как знаешь. Мое дело предложить. На вот… ломай! — Сняв браслет, Ратников протянул его мальчишке. — Ну что глазками хлопаешь? Сказано тебе — ломай!
Послышался хруст… Парнишка тут же исчез, как и не было.
Михаил довольно потер руки — ну хоть с этим уладил… Обернулся, услыхав рядом, на косе, чьи-то шаги.
— Артем!!!
— Дядя Миша! Ты как здесь? На родительский день приехал?!
— Ну… да. На родительский. Соскучился очень.
— Вот здорово! Я даже не думал, что ты…
— Ну, здорово, Темыч! Ты как здесь?
— Да хорошо. Только… — Артем вдруг отстранился. — Дядь Миша, ты пацана здесь не видал?
— Не, не видал. Никого не было. А что за пацан-то?
— Да так… один… Значит, уехал уже. Он вообще-то домой собирался… Жаль, даже не попрощались.
— Те-ама-а-а!!! — с берега донесся крик.
— Это дружки мои, Вовка с Русланом, — улыбнулся мальчик. — Ну, я говорил уже — нас в лагере мушкетерами прозвали.
Та-ак…
Ратников лихорадочно соображал, что же случилось? В общем-то, все правильно — плыли-то они навстречь солнцу… значит, и провалились — раньше. Дня на два. До того, как…
Да, но ведь Артем — здешний, а не тот, что…
— Слышь, Темыч… Ты что-нибудь про Золотую Орду помнишь?
— Не, мы не проходили еще. В этом году только будем. А что ты спрашиваешь, дядя Миша?
— Так… — Ратников взъерошил мальчишке волосы… и вздрогнул.
На Темкиной шее, слева, зияла большая едва поджившая царапина. След йисутской стрелы!
— Ты чего замолчал, дядя Миша?
— У тебя что с шеей-то?
— С шеей?
— Царапина, говорю, откуда?
— Царапина?
Мальчик потрогал шею рукой:
— Ой, и правда. А я и не заметил! Наверное, где-то о гвоздь зацепился.
— Угу… о гвоздь… Слышь, Темыч, мы ведь с Машей тебе деньги в лагерь давали?
— Ну, да. Рублей двести осталось еще.
— Маловато… у меня, видишь ли, на пляже все вещи украли!
— Ну ты, дядь Миш, и раззява! А денег я у пацанов займу, ты не сомневайся… Ой! — Артем озабоченно похлопал глазами. — А как же ты в лагерь пойдешь? О! Мы с ребятами сейчас на рынок сбегаем, одежду тебе купим, там много всего дешевого в сэконд-хэнде. Ты нас тут подожди, а потом уже — в лагерь.
— Не, Темыч, в лагерь я чуть позже зайду — извини, дела. Родительский день когда у вас?
— Через два дня.
— О! В самый раз. Еды какой-нибудь на рынке купите.

Ратников так и перекантовался здесь, в полуразвалившемся сарайчике бывшей лодочной станции, а на исходе второго дня подался к профилакторию. Просто подошел к воротам… полюбовался на штурм — да, собственно, никакого штурма и не было — злодеи сдались сразу же, видно было, как выходили с поднятыми руками.
Михаил посмотрел, усмехнулся — пора!
Ганзеев — тот самый, здешний — как раз выбегал из хозблока с крайне озабоченным видом.
— Здорово, подполковник. Далеко собрался?
— Миха! Вот ты где, черт… А я тебя повсюду ищу. Да и всем сказал, видишь — рыщут.
Действительно, по всей территории профилактория деловито шастали дюжие молодые люди в камуфляже.
— Медсестру взяли? — на всякий случай поинтересовался Ратников.
— Взяли, — улыбнулся Веселый Ганс.
— Вот это вы молодцы!
— Слушай… а ты чего такой… как бомж?
— Да ладно тебе — бомж… Жарко тут. Хорошо бы по пивку!
— Хорошо, — Ганзеев явно обрадовался. — Сейчас схожу, доложусь-распоряжусь… Думаю, тут теперь и без меня справятся… А ты что такой радостный-то? Прямо весь сияешь? Сбегал уже куда?
— Сбегал.
Василий вдруг расхохотался:
— Неужели…
— Верно! Артемка нашелся. С дружками поспорил — на старой лодочной станции ночевал.
— Вот черт мелкий! Ну что же… все хорошо, что хорошо кончается… Ты малость обожди, а я сейчас, быстро.
— Угу… слышь, мобильник дай.
— Ну, на. А свой-то потерял, что ли?
— Вася, а помнишь, ты мне про своего деда рассказывал?
— Ну да, рассказывал, — удивленно пожал плечами Веселый Ганс. — А что ты его вдруг вспомнил-то?
— Так… героический у тебя дед. Ну, иди уже, иди, пива давно хочется… Можно и не только пива.
— Ладно, жди.
Проводив взглядом быстро удаляющегося дружка, Ратников поискал в ганзеевском мобильнике номер — должен же быть! Ага… «Миха — деревня»… Ну, надо же! Миха — деревня! Ага… вот…
Нажав кнопку, Миша приложил трубку к уху:
— Але, Маша… Как там Пашка, вообще, как дела? И у нас все нормально. Темыч тебе привет передает.